Сделка - Лейла Фэй

Значит, это еще не закончилось. Я все еще ношу его проклятие.

Разминаю ноги и руки, потягиваюсь, убираю волосы с лица. За долгие часы, проведенные на мокром, холодном пне, мой разум наконец нащупал другую цель.

Медленно я иду глубже в лес, держась по правую руку от реки. Я знаю: завтра или даже сегодня ночью Даробор и Лешек, а может, и другие придут меня искать. Я понимаю потребность отомстить за близких. Конечно, они будут надеяться, что я останусь поблизости, чтобы поймать меня и излить свою ярость.

Поэтому я должна идти.

Мной движет даже не страх. Это простое звериное чутье – нечто настолько глубокое, что, действуя, даже не приходится думать.

Я иду медленно, но уверенно. Это легко без тяжелого узла с вещами. Не о чем беспокоиться, нечего помнить. Просто ставь одну ногу перед другой – снова и снова, пока не устанешь идти дальше.

Углубления в земле заполнены чистой водой, и я приседаю, чтобы напиться. Дождевая вода на вкус чистая и сладкая. Я пью досыта, утоляя и голод, и жажду. Затем иду дальше. Сумерки сменяются ночью. Луна стала больше с тех пор, как я видела Хорса, и теперь, когда небо ясное, ее свет мягко серебрит мой путь там, где деревья не слишком густые.

Мне удается не думать, пока усталость не заставляет споткнуться. Поэтому я останавливаюсь и ложусь на землю, не утруждая себя поиском сухого или укромного места. Какой смысл? Если заболею, Воланд меня вылечит. Если меня найдут волки, он их прогонит.

Перед тем как заснуть, я мрачно улыбаюсь. Да, Воланд спасет меня. Сразу после того, как уничтожил все, что делало мою жизнь стоящей.

На следующий день голод становится слишком сильным, чтобы я могла утолить его одной водой. Снова жарко, и когда вся дождевая вода высыхает, воздух становится неприятно душным. Сейчас я глубоко в лесу, но река все еще рядом. Я иду вдоль течения, собирая дикую землянику, малину, листья кислицы и незрелые лесные орехи.

Я не тороплюсь и не останавливаюсь, потому что каждый долгий отдых заставляет растения вокруг меня умирать. Лес светлый и полон звуков: мелкие зверьки шуршат в подлеске, птицы перекликаются высоко над головой. Я продолжаю идти целый день – не думая, не чувствуя. Позволяю своим простым потребностям вести меня: к реке, чтобы напиться, в подлесок за едой, на ложе из мха, когда устаю.

Той ночью я сплю удобнее – свернувшись в корнях старого дуба. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что накрыта его листьями, сморщенными и почерневшими по краям.

Мое проклятие поражает даже самые могучие деревья. Я спешу уйти оттуда, стараясь не думать об умирающем дереве.

Дага сказала многие годы назад: «Ее кровь отравит корни».

На третий день в броне моего оцепенения появляются трещины. В сознании вспыхивают образы. Сара, жадно слушающая мои рассказы. Даробор, просящий меня учить ее. Ребенок у меня на руках – еще живой, красный и теплый от материнского чрева.

Я не зацикливаюсь на них, просто позволяю им проходить – а сама иду, все иду. Нахожу растения для еды, выкапываю корешки, собираю ягоды, жую крапиву. У меня нет горячей воды, чтобы обдать жгучие листья, но все нормально. Онемевшими пальцами я почти не чувствую ее жалящих прикосновений.

Вечером я вижу большую черную птицу, похожую на петуха. Она сидит на ветке, сверля меня яркими желтыми глазами. Кажется, она смотрит на меня с пониманием – гораздо более глубоким, чем обычно бывает у животных. Я никогда не видела такой птицы, поэтому останавливаюсь, чтобы посмотреть. Она издает противный, визгливый звук и срывается в тяжелый полет, исчезая среди ветвей.

Кажется, я знаю, что это было. Я слышала сказки о клобуках – черных птицах, похожих на петухов, которые живут глубоко в лесах и приближаются к человеческим поселениям только зимой. В историях, если кто-то приглашал клобука в свой дом, птица воровала у соседей и приносила добычу хозяину в обмен на еду и теплое место у очага.

Интересно, значит ли встреча с птицей, что я так глубоко в лесу, куда не заходят смертные? Или наоборот – может, поблизости есть деревня?

На четвертый день я иду еще дальше, но деревни все нет. Вместо этого я вижу яркие огни, мелькающие между деревьями, сопровождаемые сладким женским хихиканьем. Понятия не имею, что это за нечисть. Когда я пытаюсь последовать за голосами, огни разбегаются и все смолкает.

Моя броня теперь во многих местах пробита. Я не плачу – в этом нет смысла, – но темное облако ненависти и отчаяния гнездится в животе и груди. Оно затмевает даже страх перед одиночеством в глуши – страх, который правил всей моей жизнью.

Теперь нет. Нечем править, потому что моя жизнь разрушена.

Моя змора беспокойна – шевелится внутри и просится наружу, потому что количество ненависти, которой я ее кормлю, требует выхода. Но я держу ее на привязи. Есть только одно существо, которому я хочу причинить боль, но она не сможет с ним справиться.

На пятый день, когда я выхожу из реки после долгого послеполуденного купания, приходит Воланд.

– Я принес тебе мыло для волос, – галантно говорит он, протягивая мне прекрасный горшочек из чего-то напоминающего полированный белый камень, но сияющего ярче любого, что я видела.

Я смотрю на Воланда мгновение – тьма внутри меня ревет. Как он смеет?

– Можешь засунуть его себе в задницу.

Он нетерпеливо вздыхает:

– Я надеялся, что одинокие странствия немного смягчат тебя. Очевидно, я ошибался. Яга, в чем вообще смысл? Тебе не к чему возвращаться. Никакой цели, к которой нужно стремиться. Скоро ночи станут холодными, а еды будет мало.

Воланд смотрит на меня, и в его глазах нет ни искры возбуждения, хотя я обнажена.

– Ты похудела, – упрекает он меня, становясь все более недовольным. – У меня нет времени носить тебе еду. Пойдем со мной. О тебе позаботятся.

– Нет.

Я отворачиваюсь, хватаю платье. Я постирала его как могла в реке, и оно все еще влажное. Я натягиваю его и закручиваю мокрые волосы в пучок, затыкая их палочкой, чтобы не мешали.

Когда я пытаюсь обойти Воланда, чтобы продолжить свои бесцельные блуждания, он хватает меня за запястье.

– Посмотри на меня.

Я горько смеюсь, глядя, как солнечный свет играет на пышных листьях папоротника, – их цвет восхитителен. На солнце они светло-зеленые – живые и яркие. Я могла бы вечность смотреть на это и ни о чем не думать.

Но даже если бы единственным, на что я могла смотреть вместо Воланда, была куча дерьма, я бы смотрела на нее, пока глаза не закровоточили бы.

Он крепко хватает меня за волосы и поворачивает мою голову. Я закрываю глаза, когда разгневанное лицо Воланда появляется в поле