Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Бессильная защитить себя, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

— Чего ты тянешь, Рамир? — Донеслось издалека нетерпеливое. — Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

— Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! — гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. — Ну, чисто роза! — заключил, довольный увиденным.

— Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! — прорыдала Демира, уже не чувствуя холода за стыдом и отвращением. Умереть бы сей же час! Пусть бы били, душили, резали, хоть на куски рвали, только не позор, не бесчестие!

Грубые пальцы стиснули её грудь, татуировкой расписанную, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, ощеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

— Что, долюбовался на розу, Рамир? — веселилась солдатня. — Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

— Ну, боги в помощь! — благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

— Хорош пановать! — завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. — Сделал дело, слезай с тела! — и оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

— Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, а поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.

— Открой пасть, сказано тебе! — Липкие пальцы схватили её за волосы у затылка, в губы ткнулась шапка елды с детский кулак величиной.

— Не дури, Пуд, твоя дубина в её хлебало не влезет! — ржали солдаты.

— Впихну! — уверил Пуд. — Ну, давай, дура! Приласкай моего дружка!

Демира поняла. Послушно открыла рот и, когда солдат втиснул в него свой уд, что есть силы сжала зубы.

Бычий рёв оглушил её, солёное потекло в горло. Она мотнула головой, выплюнула вонючий кусок мяса и громко рассмеялась окровавленными порванными губами. Её кровь смешалась с кровью врага, и боль ушла, заглушённая отрадой мести. Столь малой, несоразмерной, никак не равняющейся с их злодеяниями, но принесшей ей подлинное утешение. Пусть один всего, пусть не убила, но смогла искалечить. Не мужчина больше, теперь огрызок. Хотя и прежде мужчиной не был.

Он исходил криком, кружил по комнате, зажимал рану, силясь остановить хлещущую кровь. Бестолково суетились его дружки, совали тряпки, а Демира хохотала и хохотала, пока не сорвала голос.

А потом они все разом замолчали, повернулись и посмотрели на неё.

И заорали, кляня её самыми чёрными словами, стащили со стола, бросили на немытый заплёванный пол. Пинали в голову, били в грудь, в живот, а она всё жила, всё не умирала.

Кто-то додумался засунуть в неё бутыль и разбить там, пускай знает дырка с глазами, как воле мужицкой перечить! Остальные заголосили обрадованно, побежали искать подходящую. А когда нашли, обсмотрели, покивали и одобрили, в казарму вошёл тот, кто командовал резнёй в деревне солнцепоклонников. Главный, отдавший Демиру в подарок правителю.

— Довольно! — остановил веселье. — Государь велел: не до смерти! Ещё пороть её будет в назиданье непокорным! Да жива ли она? — обеспокоился. — Уморили, небось?

Наклонился, вглядываясь в окровавленное лицо пленницы. Она лежала, не двигаясь, но, когда он опустился ниже, вслушиваясь, дышит ли, девушка открыла глаза, подняла голову и плюнула ему в морду.

Солдаты ахнули, замолчали, ожидая, что же будет. А главный невозмутимо утёрся, расстегнул штаны и под одобрительный хохот выслужников помочился на голову пленницы.

— К столбу эту падаль! — приказал, запоясался и вышел.

Истерзанную девушку схватили за руки и выволокли из казармы. Кровавый след потянулся за ней по полу.

— Хорошо отдохнули! — смачно причмокнул губами Рамир.

— Пуд вон так не думает! — усомнился Стоян.

— Ничё! — отмахнулся герой-первопроходец. — Не помрёт без залупы! Прежде бы зубы повыбил девке, а опосля уж хрен совал, а теперь-то поздно! Слышь, Пуд? — окликнул воющего в углу дружка. — Айда, посмотрим на порку! Уж как государь с неё дух вышибать будет, на это он мастер!

Пуду не до забав было. Кровь никак не унималась, тряпка насквозь промокла, на полу сырым красным комком валялась ещё одна. Он схватил третью, взмолился:

— Лекаря, лекаря позови!

— Ладно, кликну! — сжалился Рамир и потопал к двери.

Солдаты, поддёргивая штаны