Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Вся многочисленная дворцовая челядь собралась там: солдатня, башмачники, швеи, прачки, повара и судомойки, полотёры и садовники. Под приглядом служанок и евнухов стояли в сторонке государевы наложницы. Лишь некоторые посматривали на привязанную к столбу ослушницу с интересом. Лица большинства выражали скуку. Подмастерья заключали пари: до смерти засечёт правитель мятежницу или в живых оставит. Никто не сочувствовал Демире.

В первых рядах прошёл слух, что прежде порки её ступни будут окунать в кипящее масло — так нередко поступали с еретичками, требуя отречения от неправедной веры. Народ зашевелился.

Но котёл на площадь выносить не спешили, не суетились палачи, укладывая дрова и хворост, и челядь, обрадованная предвкушением необычного зрелища, опять заскучала.

Солнце к закату клонилось, когда на площадь вышел государь, разматывая длинный кнут с рукояти. Толпа обрадовалась, качнулась вперёд, чтобы лучше видеть происходящее, радостно загомонила.

Правитель обнажился до пояса, даром что вечерами уж прохладой осенней тянуло. Берёг себя, боялся употеть, кнутом махая. Подошёл к привязанной пленнице, оглядел её узкую стройную спину, круглые крепкие ягодицы, удобно перехватил в руке кнутовище из красного дерева, отошёл назад, примерился. Глаза его сощурились, полные губы увлажнились, он облизнул их, плотоядно улыбнулся. Дорогой шёлк его шаровар заметно оттопырился спереди. Жарко распалила государеву похоть привязанная к столбу обнажённая девушка. Не тем путём, так этим заполучит её тело.

Взлетел полукругом длинный тонкий ремень с узлом на конце, со свистом опустился на белую спину, скользнул вниз, оставив за собой багровую полосу. Голова Демиры откинулась назад, она дёрнулась, бессильно обвисла в верёвках, но не вскрикнула, не застонала. И продолжала молчать всё время наказания.

Аль Магруф бил с оттяжкой, ремень рассекал кожу пленницы, кровь забрызгала голую грудь и руки палача, дорогие штаны, вздыбленные вожделением. Правитель останавливался, переводил дух и продолжал порку. Страстно желал исторгнуть из её уст крик, мольбу о пощаде, но она молчала, выдерживая такие удары, что не каждому мужику под силу вынести было.

Государь утёр вспотевший лоб, перекинул кнутовище с руки на руку, остужая пылающие ладони, раскрутил ремень и стеганул со всей мочи. Просвистев в воздухе, кнут опоясал тонкую талию мятежницы, красные брызги разлетелись вокруг, глухой стон сорвался из её закушенных, спекшихся губ. И услышав его, Аль Магруф остановился, опустил обмякшие руки, качнул чреслами, раз, другой, и застонал от наслаждения, закатив глаза и обронив кнутовище.

Солдаты, ранее насытившие свою плоть болью мученицы, понимающе запереглядывались, закивали. Сладкая девка, что говорить, такую, что еть, что пороть — одна радость. Жаль, недолга утеха, ещё разок бы так порезвиться, да не выдержит, слаба, нынешней же ночью испустит дух. Вон, как иссечена спина, да по ногам всё течёт и течёт кровь, видать, чей-то могучий уд днище ей распорол. А поделом! Не перечь воле государя!

Так, переговариваясь, обсуждая развлечение, поплелись в казарму грозные вояки, готовиться ко сну да встречать завтрашний, ещё один день нудной службы. Редкий раз такая забава перепадает, теперь уж нескоро посчастливится!

Сумерки окутали столицу Киммерии, взошла луна, ветер подул, коснулся прохладным крылом изрезанной ремнём спины пленницы. Демира с трудом подняла голову, окинула пустую площадь мутным взором. Воды бы глоточек! Остудить пересохшее горло, смочить пылающие виски!

Сознание уплывало, и в последнем его проблеске обратилась она к Солнцу, прощаясь с ним, понимая, что рассвета нового дня уже не увидит.

Когда ночь укрыла город лиловым плащом, во дворец пробрался вор. Демира видела сквозь пелену горячки, как крадётся, прижимаясь к стене, проворный рыжебородый толстяк. Он бесшумно ступал босыми ногами, придерживая на плече связанные за голенища сапоги, вслушивался в тишину. Юркнул в нишу, вовремя спрятавшись от идущих дозором караульных, а когда шаги их стихли, быстро миновал освещённый квадрат площади. Остановился подле столба, оглядел избитую, полубеспамятную девушку, покачал головой, побежал вперёд и скрылся за углом.

Вскоре вернулся, таща на спине торбу. Опять взглянул мельком на умирающую и остановился. Подошёл ближе.

Чёрные глаза пленницы смотрели на него, но видели другое лицо. Кровавая корка рта шевельнулась в улыбке.

— Дедушка! — еле слышно прошептала мученица.

Вор озадаченно оглядел себя, поскрёб бороду.

— Вроде не седой, — изрёк степенно. — Это тебе блазнится в горячке, девка. На-кося! — Снял привязанный к поясу бурдючок, выдернул пробку и поднёс к её губам.

Демира жадно глотнула, поперхнулась, закашлялась, пролила на грудь.

— Эх, бедолага! — жалостливо вздохнул вор. — Пошли отседа, неча тут делать! — Снял с пояса кинжал, перерезал веревки, подхватил слабое истерзанное тело, шепнул в ухо: — Молчи только, не стони, не вздыхай, а то не выберемся, поняла меня?

— Домой, — прошептала она.

— Домой, — согласно кивнул он, перебросил её через плечо, подбежал к стене и прошмыгнул в арку, ведущую к старому, забытому потайному ходу за дворцовые стены.

Врачевание тела

— Ты очумел, что ли, Ливий? — Барсук присвистнул и покрутил пальцем у виска. — В такую пору злой хозяин собаку из дому не выгонит! Не пойду!

Агропу заливало дождём. Гремел гром, сверкала молния, ветер ревел, обрушивая на крыши домов мутные реки. Дерзко и стремительно вступала в свои права осень, сгоняла над столицей серые тучи, обрывала жёлтые листья с деревьев, омывала дома и улицы, к зиме землю готовила, как усопшего к погребению. Осень знала дело своё, в назначенный час приходя, студила холодной водою и передавала безмолвный безжизненный город Моране-Зиме. Облачала владычица стужи в белый саван жилища людей, укрывала на долгие месяцы, что проходили, будто скучные сны, и между утром и вечером не было разницы.

Барсук оглядел мокрый плащ гостя и покачал головой.

— Не пойду! — повторил.

— Помрёт ведь, — вздохнул Ливий.

— Хай подыхает! Баб на свете много! Одной больше, одной меньше! — отмахнулся Барсук. — Ступай восвояси, вон лужа от тебя уж натекла!

— А я говорю, идём! — Ливий схватил товарища за пояс и потащил к двери.

— Да отлезь ты! — взревел Барсук и оттолкнул его. — Я с тобой в расчёте с того раза, как срастил твою сломанную клешню! И нонешней весной, когда ты гноем харкался и в горячке бесов по горнице гонял, я тебя врачевал по старой дружбе! Довольно! Не пойду более!

— Я от костра тебя спас! — напомнил Ливий.

— Да ты один раз услужил, а