Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Одевайся, — сказал.

— Новая! — Она взять не осмелилась. — Кровью и гноем испачкаю!

— Надевай! — велел Ливий. — Я себе дюжину таких куплю! Во, гляди, чё спёр тогда из дворца! — Он достал из-под подушки кожаную суму, открыл её и показал Демире сверкающий алмазами, изумрудами и рубинами венец. — О! Корона государева!

Она осторожно просунула руку в рукав, поморщилась, потревожив сломанное ребро. Он подоспел, поспешил помочь одеться. Уложил её обратно на кровать, поправил подушку, укрыл.

— Лежи, — велел, — ты крови много потеряла. Спи теперь, сил набирайся. Коров подоят, дам молока тебе и порошок целебный.

— Ты украл корону государя, — прошептала Демира. — Если тебя найдут, страшной смертью умирать будешь!

— Не-а! — беспечно отмахнулся Ливий. — Нипочём не найдут! Вот оклемаешься, в Магриб с тобой поедем! Хороший город, я родился там!

— Спасибо тебе, — сердечная признательность прозвучала в её голосе.

— Потом поблагодаришь, как оклемаешься! — рассмеялся в рыжую бороду вор. — Если захочешь! — Он вгляделся в её лицо и добавил: — А ты и вправду красивая! Надо же, в потёмках, через синяки, а Барсучишка разглядел!

Колючий стыд ожёг Демиру. И этот туда же! Спас её, чтоб использовать! Всем мужчинам нужно от женщины только это!

И она, одетая в его новую рубаху, укрытая холстом и овчиной, опять почувствовала себя голой и беззащитной, отданной на забаву солдатам.

Сколько их было? За один день столько, что редкая баба за всю жизнь познает.

— Ты чего? Чего, девка? — Ливий тихонько коснулся её щеки, отёр слёзы.

Она вздрогнула невольно, отстраняя его руку.

— Я потом, — выговорила через силу, — рассчитаюсь с тобой сполна.

— Фу-у-у, дура! — захохотал вор. — Больно надо! Добра такого всегда в достатке! Хвала богам, — удовлетворённо хлопнул себя по пузу, — не бедствую! Захочешь сама, так, конечно, приходи, не прогоню! А нет — так и не надо, ничего ты мне не должна! Просто жалко тебя стало, дуру, вот и снял со столба. Померла бы ведь! А ты молодая, жить тебе да жить! Оклемаешься, так и ступай на все четыре!

— Благодарю тебя, Ливий, — Демира перехватила его пальцы, сжала тихонько, — дай боги тебе здоровья, добрый ты человек!

— И ты поправляйся, дурёха, — ответил он. — Пойду, молока тебе принесу. Подоила, поди, коров-то Хивря.

И потекли дни — серые, безрадостные, пустые. Как осенний дождь, без пользы уходящий в землю. Нечего поить и взращивать — собран урожай.

Демира послушно исполняла наставления лекаря: не морщась, глотала горькие порошки, пила малиновый отвар, с неохотой, но съедала по полной миске похлёбки.

Ей, привыкшей к простору, свету и вольному ветру, душно и тесно было в маленькой, сумрачной комнатке, пропахшей немытыми портянками её спасителя, но Демира терпела тоску четырёх стен и вынужденное бездействие. Ливий не держал её, отдачи долга не требовал, но куда идти, когда исцелится? На пепелище родной деревни? На золотом руднике теперь, должно быть, работают люди государя. Храм Солнца сожжён. Некуда приклонить голову. А впереди зима.

Нынче, проспав от полудня до позднего вечера и проснувшись с неутихающим чувством потери, Демира встала, подошла к узкому оконцу, распахнула ставни. В комнату ворвался сырой холодный ветер. Она жадно вдохнула, и сразу закружилась голова, слабость ступила в ноги. Демира прислонилась к стене, отдышалась, потом пошла, взяла стоявшее в углу за занавеской поганое ведро. Срамотно было глядеть всякий раз, как выносил за ней Ливий, сама сможет убрать, хватает уже силёнок.

Ведро нетяжёлое было, но Демира взяла его в правую руку, боясь тревожить сломанное левое ребро. Тихонько спустилась по лестнице, вымеряя шаги, осторожно опираясь о перила другой рукой.

Из зала через приоткрытую дверь слышалась заунывная песнь захожего менестреля, стук игральных костей о столешницу и негромкая перебранка Ливия с хозяином. Олаф Хрен обвинял постояльца в жульничестве, а тот с напускной обидой отмазывался, призывая богов быть свидетелями его честности.

Демира отворила входную дверь и вышла на задний двор. Вдохнула полной грудью свежий осенний воздух, добрела до помойной ямы, вылила из ведра, но не спешила возвращаться в тепло дома, а встала на крыльце, закрыв глаза и подставив лицо дождевой мороси.

Долго так простояла, не замечая, что замёрзла, что слёзы текут по щекам, мешаясь с дождевой водою. Её привёл в себя сердитый голос Ливия. Выскочил по нужде мастер мошенства да так и ахнул, увидев её на крыльце, в одной рубахе под холодным ветром.

— Сдурела девка совсем? Домой, быстро! — Он легонько толкнул её в спину. — Только ведь оклемалась, ходить начала! Застудишься, опять тебя лечить? Денег нет!

Демира повиновалась, вернулась, поднялась в свою комнатку, села на кровать, обхватила руками иззябшие колени. Подумала, что легко может схватить лихоманку на слабое тело, а кашлять со сломанным ребром, должно быть, больно. Но равнодушно, без страха отнеслась к судьбе свалиться в постель с новой хворобой.

Вернулся Ливий, управившись со своими потребностями, поглядел на неё, посопел, сдвинув к носу светлые брови, подошёл, присел рядом.

Они каждую ночь спали на одной кровати, другой в каморке не было: она с одного краю, он с другого, и третьего в серёдку положить хватило бы места.

— Зачем на двор пошла? — спросил Ливий.

— Подышать, — не поворачивая головы, глядя перед собой, ответила Демира.

— Чё в рубахе одной? Плащ вон, на гвозде висит, не видишь? С того света дуру вытащили, а она обратно туда лезет!

Демира повернулась, взглянула на него. Синяки сходили с её лица, таяли жёлтыми пятнами, засохли ссадины на скуле и подбородке. Чёрные глаза смотрели с холодной яростью.

— А я не просила вытаскивать меня с того света! — хлестнула его злыми словами. — Зачем ты меня спас? Для чего к жизни вернул? Как мне теперь жить? Я одна, ты слышишь? Никого не осталось! Нет деревни, нет храма, ни души родной! — Демира захлебнулась рыданиями, вскочила, ринулась к двери.

Ливий удержал её крепкой рукой, хотел обнять, утешить, но она рванулась и, бессильная выплеснуть боль и ненависть на тех, кто сломал её жизнь, обрушилась на того, кто её спас:

— Смерть для меня была бы избавлением, а ты продлил муку! Как жить? Для чего? Зачем?

— Тихо, безумная, угомонись! — Ливий схватил её за локти, силой усадил на кровать. — Помереть всегда успеешь,