Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Да! Для чего жить? Ты украл — и рад! В кости простофилю обдурил — и полон твой день! Ты не скорбишь по погибшим, ты не стоял у позорного столба…

— Отомсти! — Одно слово, такое нужное, верное, остановило поток её отчаяния.

Она рывком села на постели, теперь он не держал её. Её щека почти коснулась его плеча, она подалась вперёд, ища ответ в широко растопыренных голубых глазах друга, единственного близкого ей человека в этом бездушном мире. Но не тёплое участие встретила — злую решимость.

— Как, Ливий? — прошептала горестно. — Я оказалась бессильна нанести всего один удар! Я ничего не сумела сделать!

— Научишься! — уверил он.

— Ты научишь? — Демира вцепилась в его плечи, развернула к свету лампады, и он увидел возрождённую надежду в её иссушённых чёрной болью глазах.

— Да запросто! — не смутился он.

— Когда? Завтра? — воскликнула она с жадным нетерпением.

— Завтра, Демира, к вечеру мы поедем в Магриб, — порешил Ливий. — Нельзя здесь дольше оставаться. Пердунок — полоумный старый побирушка, что знает каждый закоулок, — нынче приходил в «Таракан», сказывал, что Агропа на ушах стоит! Кто-то донёс государю, что венец его ещё в столице. Солдаты шарят во всех углах и сюда доберутся. Сваливать надо. А в Магрибе я знаю тихое местечко. Перезимуем там, научу тебя всему, что умею. Ладно?

— Ладно! — И впервые за эти долгие, тоскливые дни он увидел улыбку на её лице — жестокую, беспощадную, точно оскал смерти, и понял, что в желании обучиться ратному делу она будет ненасытна и возьмёт всё, что он сумеет ей дать.

И не ошибся.

Исцеление души

Назавтра, как стемнело, пустились в путь и до светла успели въехать в Магриб. Ливий тревожился, выдержит ли Демира ночь в седле, но, влекомая жаждой мести, она скакала рядом, не отставая, не задерживая его в дороге. Ни стона, ни ропота, ни мольбы умерить прыть не услышал вор от спутницы. Упрямо сжав губы, она мчалась вперед, будто не чувствовала боли и усталости.

Но когда навстречу им распахнулись расхлябанные ворота постоялого двора, и Ливий спешился, бросив слуге поводья, он увидел, как бледно лицо Демиры.

— Комнату, вина, хлеба, сыру и хозяина покличь! — приказал холопу и поспешил поддержать обессиленную всадницу.

Она слабо улыбнулась, прошептала:

— Я доехала!

Хотела идти, сделала шаг, но колени подкосились, качнулась, едва не упала.

— Держись, подруга! — Ливий поднял её на руки и понёс в дом.

— Это ты, рыжий проныра! — окликнул его стоявший за стойкой худой, сгорбленный старик и сухо, надрывно закашлялся. — Не содрали с тебя ещё шкуру на столичной площади!

— И ты всё кряхтишь, трухлявый пень! — с лёгким удивлением отозвался Ливий. — Я уж думал, племянник твой барыши подсчитывает, ан нет, ты жив ещё! Устыдись богов, столько не живут!

— Барыши, кхе! — Хозяин подошёл, вытер платком испарину с воскового жёлтого лба. — Один нищий сброд наезжает! Какой добрый человек остановится на окраине? Едут к базару, к храму, к площади… Баба новая у тебя? — спросил, кивком указав на Демиру.

— Ну, — отозвался гость, — где поселишь-то?

— А наверху, как раньше. Только вчера комнаты перемыли, постели перестлали, выбили тюфяки, потравили клопов…

— Ври больше! — фыркнул Ливий. — Крысы на постель не лезут, и то хлеб! В городе как, тихо?

— Да не шумно вроде. В позапрошлую седмицу детоубийцу батогами засекли, а надысь фальшивомонетчику глотку свинцом залили, всего и делов.

— Скушно живёте, — посочувствовал постоялец.

— И я про то, — вздохнул согласно хозяин. — Ты надолго?

— До весны. Коней напои, — велел Ливий, — овса дай. Опосля подымись, заплачу вперёд за месяц. Курки есть у тебя?

— Хвала богам, квохчут. Зажарить?

— Не, похлёбку свари. Баба хворая у меня, видишь, без памяти свалилась. Как доскакала, одним богам ведомо.

— Откель едете-то?

— Да где были, там уж нет. Слышь, стручок бобовый, я тебе доплачивать стану, если кого наймёшь, чтобы по городу шарился, новости докладывал, где солдаты государевы рыщут, понял?

— Сделаю, — обещал хозяин, — ещё чего желаешь?

— Сказал же, вина, хлеба, сыру. Что есть, то и мечи, с дороги люди! — досказал внушительно Ливий и понёс Демиру наверх.

Уложил её на кровать, стащил сапоги, снял тёплую стёганую безрукавку. Она очнулась, попросила воды.

— На, — он протянул ей бурдючок, — пей. Хозяин сейчас поесть принесёт. С прибытием, подруга!

— И тебя! — Она села, вынула пробку, отпила, сморщилась.

Воды-то на донце осталось, задохлась, невкусная стала.

— Когда учить меня станешь? — Прежней решимостью был наполнен взгляд её черных глаз.

— Не гони, скороспелая! — Ливий протяжно зевнул, потянулся, хрустнув косточками пальцев. — Оттрапезничаем — и спать давай. Наберись сил, а уж потом и за науку.

— А на чём учиться-то буду?

— А гляди. — Он подбросил монетку, поймал в кулак, спросил: — Орёл или решка?

— Орёл!

— Ну, угадала! — Ливий раскрыл ладонь. — Тогда меч, Демира.

— А решка — что было бы?

— А решка — кинжал.

— Решку тоже надо! — с живостью отозвалась она.

— Будет и решка, огневица ты эдакая, и булава будет, и лук со стрелами. Всему научу, как обещал.

Вошёл хозяин с корзиной еды в одной руке и чистой скатертью в другой. Застелил столешницу, достал кувшин с вином, головку сыра, каравай хлеба, пару жёлтых луковиц, кусок ветчины, пучок амаранта.

Ливий обтёр ладони об штаны и подсел к столу.

— Айда, Демира, — позвал подругу.

— Полей мне, — попросила она, — руки помою.

— Глянь, какая царица! — Хозяин прыснул, тут же поперхнулся, оборвал смех и закашлялся.

— А это Барсук, дохтур, ей голову забил, что у человека завсегда грязные руки! — отмахнулся Ливий. — А я тебе так скажу: с грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь!

— Прохвост ты, но умён что жрец! — изрёк хозяин, мешая кашель с