Энди Смайли - Адептус Астартес: Омнибус. Том I
Серебряная звезда Астрономикона продолжала светить над его головой.
Он стоит на грани, не там и не здесь, реальный и в то же время нереальный. Отстаиваемый и всё ещё свободный, мир распада, цветущий в мертвом саду. На грани отчаяния и надежды стоит он. Смерть и перерождение, спираль заката, до небытия…
Его слова вызвали реакцию в мире смертных, расплывчатом и далеком.
— Он сходит с ума, — услышал он слова Асмодея. — Или же что-то сводит его!
— Попридержи свой язык и не стреляй, — сказал Саммаил. Капеллан опустил руку на болт-пистолет своего товарища. Досада Асмодея на великого магистра вспыхнула в варпе подобно огненному шлейфу, но была встречена льдом, образовавшимся из непреклонных мыслей Саммаила.
— Не думаю, что твои репутация и звание больше моих, Асмодей. Опусти оружие, брат-капеллан.
Я пересекаю границу, незримую для большинства глаз, и сад вянет вокруг меня, — прошептал Харахил, на которого никто не обращал внимания.
Его гнев затуманился, и Асмодей с неохотой бросил болт-пистолет в сторону Саммаила. Быстро взглянув на него, он снова уставился на Харахила.
Харахил чувствовал грязь Ультора, пытающуюся высосать из него силу. Было достаточно просто перекачивать грубую энергию варпа в гексаграммы-обереги, защищающие его душу от порчи. На звездолете воздух за пределами полушария, образованного защитными знаками, начал заполняться тенями.
Харахил направил свое варп-я ближе к Ультору. Он обнаружил, что не может подойти напрямую к башне, и был вынужден спуститься в огромный заросший сад, что разросся вокруг разрушенных скал на дне огромного обрыва.
Исследуя его, библиарий просеивал через свои мысли то, с чем сталкивался, формируя тени и свет в представлениях своего варп-зрения. Он мог проецировать зрительные образы, но они были лишь плоской карикатурой того, что он ощущал посредством своего варп-я.
Воздух был полон жужжащих мух, а по стволам буйно разросшихся деревьев ползали всевозможные многоногие твари. Они скакали по обвисшим веткам и листьям и рассматривали незванного гостя блестящими фасеточными глазами. Грибковые наросты извергали споры, когда Харахил проходил мимо, в то время как микроорганизмы пожирали все, что медленно разлагалось.
Туман печали оседал каплями на листве подобно слезам потерянных и брошенных. Знойный шелест листьев полнился бормочущими причитаниями о возлюбленном прошлом и растраченных возможностях. Из подножной мульчи торчали камни, призванные опрокидывать беспечных — зазубренные камни, на которых сокрушались амбиции и расшибалась гордость. Низко висящие лозы двигались как змеи, готовые сжать беспечных в тисках жалости к самим себе. Паукообразные насекомые с бледными и раздутыми телами плели сети между древесными ветками, внутри них корчились души проклятых, все больше и больше запутываясь в отчаянной и ненавистной борьбе с ужасными нитями.
Но не всё было таким мрачным. Здесь встречались и яркие ветви, и цветы всех оттенков радуги, скрывающиеся в темноте. Гусеницы с ярким тигровым окрасом резвились среди румяных лепестков и прижавшихся к ним леопардовых коконов, из которых вырывались луковицеобразные мотыльки с крыльями в форме мертвой головы.
То тут, то там прорехи в лиственном навесе позволяли драгоценному лучу света упасть на лесную подстилку. В судорожной вспышке этой поддержки хрупкие цветы надежды пробивали себе путь напрямую через гниющий ковер из листьев и трупов насекомых.
Однако кричащие цвета и радостные картины не могли скрыть истинную природу этого места. С помощью таких призрачных приманок беспечных заманивали в отчаяние.
Мгновение свежести и ясности, следующее за восстановлением после продолжительной болезни.
Радость лицезрения любимого человека после затянувшейся отлучки.
Распирание гордостью и свершением при рождении ребенка.
Всё это ловушки эмоций — моменты слабости, используемые в чужих интересах; только те, кто действительно принял вечную боль существования и неизбежного разложения изнутри, будут защищены от горя разочарования и неудачи.
Не в бесконечно нудном, неблагодарном и тяжелом труде повседневного бытия был представлен Владыка Распада, ибо однообразие было основой утешения. А в резких тонах, дразнящих обещаниях лучшего, отдельных моментах восторга, бывших самым жестоким оружием, ибо они выставляли мирское и бессмысленное в резком контрасте и погружали душу в истинное отчаяние. Ибо каждое пятнышко света и цвета, леса и теней казалось все темнее и страшнее.
За маскарадом сверкающих драгоценностей скрывалась мрачная истина того, что все неустойчиво и несбыточно, что все это — видимость счастья и свершения, возведенная общим эго всех живых существ, чтобы убедить их в наличии смысла внутри вечного, бессмысленного цикла.
Распад медленно усиливался на протяжении эонов лет. Энтропия разрывала на части все сущее, обращая цивилизации в пыль, а солнца — в облака остывшего газа. Ничто не смогло избежать хватки бессмертного разрушителя: времени. Жизнь стала смертью, а смерть — жизнью. Все поддерживалось этим простым циклом существования.
Библиарий позволил своим товарищам увидеть то, что мог видеть он, показывая им опавшие листья, окрашенные осенью в красновато-коричневый и золотой цвета, туман и болезненный смог, текущие между стволами деревьев зеленого и черного оттенков. Вдали над лесом возвышалось необъятное, нечеткое, гигантское и гротескное сооружение.
Что-то приближалось. Он слышал отдаленное жужжание, быстро переросшее в непрерывный гул, идущий со всех сторон. Казалось, что тени сливаются и утолщаются, если бы это было возможно — становятся осязаемыми, подобно нефтяному омуту. Шум заглушил трепет сухих листьев и капель туманных слёз.
Со всех сторон из мрака разлагающегося леса налетели жирные мухи. Рой мгновенно охватил Харахила, подступая все ближе и ближе, пока слой пушистой, постоянно двигающейся черноты не покрыл его. Они обнаружили бреши в его броне, через которые проникли к его коже, не кусая, но при этом протискивая свои раздутые тела в его плоть, подавляя его силой своей численности. Они отыскали визор его шлема и облепили его лицо, закрыв обзор и свет Астрономикона.
Он попытался смести их одетой в перчатку рукой, но они были слишком плотными и многочисленными. Подобно утопающему, бьющемуся на волнах, его удары были медлительными, а плотность самого роя настолько высокой, что он задыхался. Там, где он давил их, на его броне оставались рвотно-желтые мазки, бурлящие и пузырящиеся как кислота. Гудение было невыносимым, оно отдавалось в его голове пульсацией и обжигало барабанные перепонки своей монотонностью.