На неведомых дорогах вселенной - Николай Соколов
- Да, — призналась она без колебаний. – Мне не хотелось, что бы за мной кто-нибудь следил.
- Закладки есть во всех нейросетях, любой расы, - пояснил я Авроре. - Однако из всех разумных содружества. Аграфы патологически ревнивы к псионикам. Конкуренции не терпят. Поставишь Пси-биоимплантат их разработки, и нейросеть тут же отправит сигнал в их службу безопасности. И тогда интерес аграфов к нам станет не просто любопытством, а пристальным вниманием. А нам это нужно?
-— Хорошо, — кивнула Аврора, — Доверяю тебе, компаньон.
Мы вновь приступили к боевым действиям на шахматной доске. Чем ещё заниматься в жилом кубрике два на два метра? Хотя это ещё роскошь по сравнению с грузовыми трюмами, где мы ютились раньше среди разношёрстного сброда.
Первые три пересадки прошли сносно, но в четвёртый раз мы решили схитрить — перебежали на другой транспортник без регистрации у чиновника таможни, надеясь сбросить возможный хвост. Договорился с капитаном, не проверив рейтинг судна. Глупость, за которую пришлось платить.
Мирно ужиться с попутчиками не вышло. Пассажиры этого корабля решали любые споры кулаками, а когда кто-то потянулся к Авроре — терпению пришёл конец. Небольшая драка обернулась для наиболее буйных разбитыми лицами, вывихнутыми суставами. Досталось и зрителям, собравшимся на дармовое развлечение. А потому что, не фиг всяким бескультурным личностям тянуть грязные лапы к моей девушке.
Капитан транспортника со смешной фамилией Прудис, кажется, латыш, — не стал разбираться. Объявил виноватыми нас с Авророй. Может, ему не понравилось, что его «абордажная команда» не справилась с одним человеком. А может, причина была в моем новом агентурном псевдониме — Иван Томский? Прибалты во все времена винили русских. Впрочем, они не одиноки: японцы, к примеру, до сих пор уверены, что это русские сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки. История — это не факты, а удобная сказка для тех, кто хочет оправдать свою ненависть. (ГГ ошибается. Японские правители не обвиняют Россию в ядерных бомбардировках. Однако в своих выступлениях на церемониях по случаю годовщины й атомной бомбардировки они представляют дело так, что у людей, не знающих исторического контекста. А таких хватает даже в стране восходящего солнца. Складывается впечатление, что в 1945-м атомные бомбы на Японию сбросили … русские.)
За наведение порядка на борту капитан Прудис не просто высадил нас с Авророй на первой же орбитальной станции — он показательно снизил наш пассажирский рейтинг, что повысило для нас стоимость билетов на двадцать процентов и наложило ворох других ограничений. Мелочно, пакостно и… типично для обиженного авторитета, чью «команду» при всех уложили в грузовом отсеке.
Поэтому, что бы исключить такие инциденты на следующем попутном корабле я сразу договорился об отдельном кубрике. Да, дорого. Да, привлекает внимание. Но нам, беглецам, лучше отсиживаться в своей норке, чем снова ввязываться в драки.
И вот сейчас, пока наш новый транспортник плавно скользит по гиперпространственному коридору, а Аврора размышляет, какой сделать ход, на моём лице расцветает блаженная, тихая улыбка. Только что пришло уведомление через закрытый канал: на судне того самого прибалта произошёл «незначительный технический сбой». Отказала вся канализационная система, а пищевые синтезаторы теперь выдают блюда с устойчивым ароматом свежего навоза. Каюты капитана и старпомов, согласно отчёту, пострадали «особенно сильно».
Думаете, я оставил несправедливость без ответа? Никогда. Просто иногда месть должна быть… изящной. И вонючей.
- Хватит улыбаться, я сейчас тебе мат поставлю! – привела меня в чувство Аврора.
Я снова нахмурил лоб, делая вид, что полностью погружён в голографическую доску, где её флот уже смыкал клещи вокруг моего флагмана.
Но внутри меня всё пело от лёгкой эйфории, вызванной пребыванием рядом с очаровательной девушкой. Кто бы отказался от такого соседства? Даже её простой, почти походный наряд — поношенный комбинезон, будто позаимствованный у бродяжки из трущоб, — не мог скрыть ту самую, редкую красоту, которая проявлялась даже сквозь защитный макияж. За обычным восхищением в груди пряталось нечто большее. Нежность, тихая и настойчивая, волнами разливающаяся по телу, от которой перехватывало дыхание и возникало желание стать крепостью, щитом, теплым одеялом в ледяном вакууме. Беречь её смех, её задумчиво-напряжённое личико, с которым она сейчас анализирует ситуацию.
И всякий раз, когда во мне поднималась эта сладкая, тёплая волна, мой ИСКИН, Умка, будто чувствуя всплеск биохимии, переключался в режим брюзжащей, но проницательной бабушки. Сухо напоминая: «Прилипнешь — спугнёшь». Ах, как же её нравоучения порой действовали на нервы! Хотелось выключить аналитический модуль и просто… чувствовать.
Но, блин, стоило лишь взглянуть на Аврору — на её осанку, на ту неуловимую грань между простотой наряда и врождённым достоинством, — и приходилось признать: Умка, как всегда, права. Моя рабоче-крестьянская излишняя назойливость, моё земное «просто́е» понимание близости могли навсегда оттолкнуть её. Мир, в котором она выросла, жил по иным законам.
Воспитание высших родов Содружества разительно отличалось от устоев простого люда. Если для обывателей невинность невесты до брака была личным делом, то в аристократических кругах к ней относились с фанатичной, почти религиозной строгостью. В династических браках, где чувствам не было места, на первый план выходили безупречная репутация, генетическая чистота и — прежде всего — доказанная невинность. Аристократии требовались чистокровные продолжатели родов, а бесплодная или «запятнанная» супруга могла в одночасье перечеркнуть чистоту крови и наследие предков.
Поэтому-то будущих жён и проверяли со всей тщательностью. «Что ж, — скажете вы, — в век научно-технического прогресса подобное легко скрыть!» Ан нет! Продвинутые медкапсулы без труда выявляли в крови потенциальной невесты чужеродный ДНК — неоспоримую улику былой близости. Обмануть такие технологии было сложнее, чем подделать гравитационную подпись звезды.
Был и ещё один момент, сдерживавший меня. Старый, как сама история. Классик Александр Сергеевич Пушкин, тонкий знаток женских сердец, утверждал «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Я не считал эту формулу в отношениях с девушками универсальной, и даже сомневался в её истинности. Кстати, как и сам великий поэт, иначе бы не написал продолжение, которое почему-то всегда замалчивают: «Однако забава эта достойна старой обезьяны восемнадцатого столетия.» Сам он этой аксиме, судя по всему, не следовал, оставшись в памяти потомков любвеобильным романтиком. И всё же… я сумел убедить себя поступить так, как будто советовал Пушкин.