Сергей Вольнов - Ответный уход

– Хорошо… Как ты наверняка помнишь, мою Святую зовут Ирина Ухова, жила она в последней трети двадцатого столетия. А в этом медальончике, не поверишь… в нём спрятана вещь, которой КАСАЛИСЬ ЕЁ ПАЛЬЦЫ. Подлинный артефакт! Представляешь?! Я уже не первый цикл ношу его возле сердца, но до сих пор не могу воспринимать это спокойно…

– Ничего себе! – закономерно обалдел и Сол. – Сохранилась?! Мне… мне можно посмотреть? Я не оскверню святыню? А что за вещь?

– Прекрасно сохранился. Причём, что самое поразительное, никакими консервирующими веществами не обработан он. Это настоящее Чудо, и когда он ко мне попал, я глазам не поверила, но потом убедилась, что он не поддельный. ТАКУЮ энергетику не сфальсифицируешь… Не поедай меня умоляющим взором, сейчас увидишь.

И она осторожно, как раковину моллюска, содержащую самую ценную жемчужину Вселенной, открыла медальон. Кончиками двух пальцев нежно прикоснулась и вынула… крохотный огрызочек шестигранного карандаша. Не длиннее трёх сантиметров, покрытый облупившейся тёмно-синей краской, с торчащим из торца грифельком миллиметров пяти длиной. У самого грифельного стержня реликтовое дерево было стёсано неровно, остаток карандаша, судя по всему, затачивали ножом, делая это яростно, в спешке.

– Когда мне совсем плохо, я подпитываюсь от него. Это как аварийный запас, на экстренный случай полного истощения. Почти эНЗэ.

– Она… этим… писала стихи? – от волнения с трудом находя слова, спросил Сол.

– Увы, именно этим карандашом она стихов не записывала. Его она использовала для написания другого текста, и пока писала… видишь, что осталось от нового длинного карандаша. Грифель ломался, она хватала нож и строгала, строгала, строгала, пока не осталось охвостье. Она и его заточила, хотела ещё что-то добавить, или точку поставить, но… уже ничего не дописала.

– Не представляю, ЧТО можно было писать вот так…

– ПРЕДСМЕРТНОЕ ПИСЬМО. Этим карандашом был написан последний текст Ирины Уховой. Она покончила с собой. Ей было тридцать три года, три месяца и примерно три недели от роду. Вот так. «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…» Хотя у неё вся жизнь была сплошь трагедия. Это ясно даже по тем отрывочным фрагментам информации, дошедшим до нашего времени. Но я знаю больше, я напрямую чувствую её сущность сквозь века. Я помню. Я же её прапрапра… правнучка.

– О-о как…

Ирá спрятала карандашный огрызочек обратно в медальон, но не спрятала серебряную раковинку под одежду. Оставила поверх куртки, на виду.

– Да. И это знание меня не только горем переполняет. Я понимаю, что несмотря ни на что, она была по-своему счастлива. Её горькое счастье, оно же и причина всех её бед – дар божий. Она обладала способностью ТВОРИТЬ. Она расплатилась за дар трагической жизнью и трагическим концом жизни, но… мириады убогих, обделённых человеческих существ могут ей завидовать. Хотя не позавидуют, ибо не поймут, чему, собственно… Разве это богатство, власть, или что-то подобное? Нет… ЧТО ЭТО – гениально ёмко, предельно лаконично выразила она в самом коротком своём стихотворении:

Так говорила Ирина Ухова. И ни единого словечка не добавишь, не убавишь. О ТВОРЧЕСКОЙ ЖИЗНИ сказано абсолютно всё. Для неё Жить и Писать – синонимы. Не творить – не жить. Это относится к носителям любого вида творчества. Важен не способ, которым послания небес передаются человечеству, важна суть.

– Каки-ие люди были… недаром мы их как святых чтим.

– Настоящие. Если принять за аксиому то, что людей Миров сотворили реальные боги по своему образу и подобию, – только люди, наделённые творческими, креативными наклонностями и способностями, являются истинными людьми. Боги, сотворяя свои копии, не могли не наделить… мы приняли это за аксиому, помнишь?.. не могли не даровать людям главную свою силу – ТВОРЧЕСКУЮ. Тем, кому досталось от Творцов её побольше – наиболее близкие к оригиналам «отпечатки». Кому меньше – копии похуже. Кому почти ничего не перепало – бракованные копии, бледные. Отходы…

– Очень доходчиво. Приняв аксиому, мы автоматически признаём, что подавляющая часть человечеств – отходы божественного производства.

– Вот именно. Поэтому и приходится удачным оттискам божественной сущности, настоящим людям, отдуваться за всех остальных. Каждому и каждой – отрывать от бренной бытовухи и тащить на себе в небеса как минимум близких и родных, а по максимуму – целые народы и расы… Ирина могла бы стать величайшей русской поэтессой конца двадцатого века от Рождества Христова, подобно своему земляку святому Сергею Есенину, рязанскому гению начала того же века…

– Рязанскому?!

– Да. Они были родом из древнего российского града, в честь которого назван твой мир, этот мир… Так случилось, что Она не стала широко известной в ту эпоху. Зато потомки оценили по достоинству.

– Крутая у тебя прабабуля была, Ир. НАШ человек.

– Великая душа в слабом тельце… типичное для гения сочетание. Маленькая она была, с меня ростом, и хрупкая, как китайская фарфоровая статуэтка. Больная очень. Брошенная всеми. Стихи она уже не просто писала, она уже ими говорила, мыслила стихами, а кому из обычных мужчин нужна женщина, которая живёт не сиюминутными желаниями, а ВЕЧНЫМИ? Как истинно русский человек, в итоге начала она искать забвение на дне стакана водки…

– Да-а уж, без этого напитка нормальный круссоязычный эрсер себя за человека не признает… блин, ну я и закрутил мыслю, однако. Извилины уже одна за одну цепляются, нагрузила ты меня инфой.

– Тогда сменим тему. Расскажи ты о себе… нагрузи меня. Если хочешь… если можно. Как тебе жилось-былось здесь, в этом мире?

– Можно. Хотя не очень-то хочу… Хорошего мало было. Особенно когда мама Настя померла. Постоянно приходилось делать выбор, ЗА кого и СУПРОТИВ кого живёшь-можешь. Сплошные pro и contra: вначале детские банды, потом подростковые группировки, затем взрослые мафии… Люди – звери. Сбиваются в стаи, одиночкам, вне стаи, худо приходится… Я пытался. Я не хотел никого убивать. За это хотели убить меня. Если бы не помощь, пришедшая с неожиданной стороны – от Иного… В конце концов убрался я вон из отечества… хотя в моём случае скорее «материнства», папаня-то мой, если верить мамке, был нездешний, скайером он был… Но как бы там ни было, к звёздам я отправился с твёрдым убеждением, всосанным с мамкиным молоком – тем, что ты потомок землян, следует ГОРДИТЬСЯ. Академия в меня вбила обратное. Под все мои практические претензии к соплеменникам были подведены фундаментальные теоретические обоснования, и я превратился в убеждённого земоненавистника, из-за чего позднее стал эрсером-антиземом. И верил же, свято верил, что не было во Вселенной худшего чудовища и худших гадов, чем земной Император и его вассалы, солдаты Армии Солнца. Но я ведь умный парень… надеюсь, что это так. В космосе я заполучил возможность сравнивать, смотреть с обеих сторон баррикады одновременно. И я начал ДУМАТЬ… К тому времени, как доблестная моя спецназовская молодость завершилась апофеозом свершения Героического Подвига, во мне уже начался тот процесс разгораживания на клеточки цельного мира идеалов молодости, в ходе которого решается вопрос, стоит или не стоит умирать за то, чему больше не веришь. Может, я потому и выжил в постгероических скитаниях, что хотел РАЗОБРАТЬСЯ… А ещё к тому времени я познал, что такое любовь. Я изведал много женщин, но лишь одна… Первая настоящая Любовь, никуда от неё не денешься, рано или поздно она настигает каждого человека, если он человек, конечно… прости, использую мужской род, но подразумеваю не только мужчин, конечно…