Новый мир: начало - Тамара Преображенская
— А как же я? — прошептала Дарьяна, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза, обжигающая на фоне этого призрачного холода. — Я ведь тоже уехала. Я тоже жила в их бетонных коробках…
— Ты уехала, да корень свой в кармане увезла, — тихо ответила бабушка. — В тебе кровь наша течёт, Дарьюшка. Кровь тех, кто с землёй на одном языке говорить умел. Земля своих не губит. Она их испытывает. Тяжёлое время идёт, страшное. Города замрут, люди запутаются в своей злобе и страхе. И тебе придётся быть сильной, чтобы просто выжить.
Дарьяна хотела спросить, что значат эти слова, хотела удержать каждое из них, впитать, запомнить, — но бабушка Глафира уже начала медленно отступать назад, растворяясь в морозной дымке, становясь всё прозрачнее.
— Бабушка, не уходи! Не оставляй меня одну! — отчаянно закричала девушка, пытаясь дотянуться до неё, но пространство между ними стремительно расширялось, и расстояние росло быстрее, чем она успевала сделать шаг.
— Держись за корень, Дарьюшка… — донесся уже издалека тихий, угасающий шёпот. — Просто выживи. Придёт час — сама всё поймёшь. Пора тебе. Просыпайся…
Образ бабушки, заснеженное поле и стена вековой тайги начали стремительно закручиваться в гигантскую воронку, увлекая за собой и свет, и тишину. Холод исчез, сменившись резким, огненным толчком в грудь, словно сердце, спавшее долгих пять дней, заставили работать заново.
Дарьяна судорожно, с хрипом втянула в себя воздух и распахнула глаза.
Хриплый, надрывный вдох разорвал грудную клетку изнутри, словно легкие Дарьяны наполнились не воздухом, а колючим битым стеклом. Она резко распахнула глаза — и вместо заснеженной тайги, вместо белого безмолвия, к которому тянулась память, увидела над собой лишь темный, исполосованный трещинами потолок съемной квартиры.
Вокруг стояла оглушительная, неестественная тишина. Не было слышно ни привычного, убаюкивающего гула холодильника, ни робкого капанья воды в ванной, ни глухого рокота машин, днем и ночью катящих по проспекту. Только её собственное, свистящее, с присвистом вырывающееся дыхание нарушало этот мертвый, будто застывший покой.
Попытка пошевелиться отозвалась дикой, простреливающей болью во всем теле. Мышцы затекли и одеревенели, словно она и вправду превратилась в сухую, безжизненную ветку. Язык казался шершавым и распухшим, намертво прилипшим к небу, а в горле пекло так, будто она глотнула раскаленного песка. Пить. Эта мысль запульсировала в висках с яростной, требовательной силой, вытесняя страх, растерянность — всё, кроме неё.
Дарьяна перевернулась на бок и с тихим, сорвавшимся на хрип стоном сползла с дивана на пол. Колени не держали, подгибались, как у тряпичной куклы. Кое-как, цепляясь ослабевшими, непослушными пальцами за край ковра и ножку стола, она по-пластунски поползла в сторону кухни. Пол казался ледяным, но этот холод немного отрезвлял её воспаленный, горячечный мозг. Путь ползком занял, казалось, целую вечность — минуты растягивались в часы, дыхание рвалось, руки дрожали. Наконец, добравшись до дверного проема кухни, она увидела лужу от разлитого чая — травы на дне кружки давно высохли и превратились в черную, безжизненную корку.
Кое-как приподнявшись, Дарьяна навалилась на дверцу холодильника. Та поддалась с тяжелым, ржавым скрипом. Изнутри пахнуло несвежими продуктами и теплом — компрессор молчал, не работал. Ей было всё равно. Пальцы нащупали на нижней полке начатую двухлитровую бутылку минералки. Скрутив непослушными руками крышку, Дарьяна припала к горлышку, жадно, захлебываясь, глотая теплую, безвкусную воду. Вода стекала по шее, по сорочке, и с каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить.
Немного утолив жажду, она огляделась. Свет на панели микроволновки не горел, цифры не мигали. Она щелкнула выключателем на стене — пусто, ни искры. Электричества в доме не было.
Дрожащими руками Дарьяна нащупала в кармане домашних штанов телефон. Экран был темным. Она зажала кнопку включения, беззвучно молясь, чтобы аккумулятор не сел окончательно. Гаджет слабо завибрировал, и на дисплее загорелся тусклый логотип. Когда экран наконец загрузился, Дарьяна замерла, не веря собственным глазам.
На часах было три часа дня. Но дата… дата заставила её сердце болезненно сжаться. Прошло пять дней. Пять суток она пролежала здесь, отрезанная от мира, в лихорадочном, беспамятном бреду. Сети не было — шкала антенны показывала пустой крестик, а вверху светилась надпись: «Только экстренные вызовы».
И тут эту гробовую тишину разрезал далекий, воющий звук. От его низких частот мелко завибрировали стекла в оконных рамах. Это была сирена гражданской обороны — долгий, заунывный, пробирающий до дрожи вой. Следом за ним сквозь уличные динамики раздался механический, искаженный металлическим эхом голос автоматического информатора:
«Внимание! Всем гражданам! В городе введен режим чрезвычайного положения. Оставайтесь в своих домах. Герметично закройте окна и двери. Не выходите на улицу до особых распоряжений. Повторяю: сидеть всем дома…»
Голос умолк, и сирена завыла снова, заходя на новый, еще более пронзительный круг.
Превозмогая слабость, Дарьяна поднялась на ноги и подошла к окну, осторожно отодвинув плотную штору. Вид из окна двенадцатого этажа заставил её похолодеть.
Двор-колодец, обычно забитый машинами и спешащими людьми, выглядел вымершим. Несколько автомобилей стояли прямо посреди дороги с распахнутыми дверцами, словно их бросили в спешке. Но самое страшное было не это. На асфальте возле детской площадки недвижно лежали три человеческие фигуры. Из такой дали невозможно было понять, живы они или мертвы, но к ним никто не подходил. Ветер лениво гонял по пустым дорожкам серые полиэтиленовые пакеты и опавшую листву. Город выглядел так, будто человечество исчезло в один миг.
Шок и слабость накатили одновременно, волной, едва не сбив её с ног. Дарьяне казалось, что она всё еще спит, что этот кошмар — лишь продолжение её бреда. Но тело требовало осязаемых, простых вещей. От неё пахло застарелым потом, лихорадкой и болезнью.
Она доковыляла до ванной комнаты. К её облегчению, когда она повернула кран, из него тонкой, ржавой струйкой потекла вода — горячей не было, но холодная еще шла. Дарьяна сбросила липкую одежду и встала под ледяные струи. Кожа горела, вода обжигала, но постепенно смывала с неё остатки пятидневного кошмара, смывала запах болезни и страха. Очистившись, Дарьяна вытерлась жестким полотенцем, натянула чистое белье и, не имея сил думать о происходящем, вернулась на диван. Разум просто отключился, спасая её от сумасшествия. Она уснула мгновенно, без сновидений, глубоким и чистым сном здорового человека. Утро встретило её блеклым, ровным светом, что едва пробивался сквозь плотные шторы, словно нехотя процеживаясь в комнату. Озноба больше не было — тело наконец перестало бить мелкой дрожью. Дарьяна села на диване и замерла, прислушиваясь: сирена на улице, терзавшая слух всю ночь, наконец замолкла. И вместе с