Новый мир: начало - Тамара Преображенская
Вдруг из глубины коридора, со стороны смотровых кабинетов, донесся слабый, едва слышный шорох. Дарьяна замерла, вскинув голову, вся обратившись в слух. Сердце пропустило удар. Звук повторился — это был тихий, хриплый стон и глухой стук, будто кто-то задел пластиковый стул.
Превозмогая подкашивающиеся ноги, она быстрыми шагами направилась на звук. Источником оказался небольшой кабинет в самом конце коридора. На одной из больничных каталок, среди замерших тел, слабо шевелился человек.
Дарьяна подбежала ближе. На каталке лежал подросток — мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати в помятой толстовке с ярким принтом. Его бледное лицо было покрыто каплями пота, губы потрескались, но он двигался. Мальчик медленно, с трудом поворачивал голову из стороны в сторону, его пальцы судорожно цеплялись за край матраса, а веки дрожали, пытаясь приоткрыться. Он, видимо, приходил в себя после той самой долгой комы, которая для большинства остальных стала фатальной. — Воды… — этот звук, больше похожий на шорох сухой листвы, заставил Дарьяну вздрогнуть. Он прополз по кафелю, как предупреждение, как чужое дыхание за спиной, и всё внутри неё сжалось в тугой комок.
Она рванула к каталке, путаясь в ремнях собственного рюкзака: лямка соскользнула с плеча, молния звякнула, и этот звук показался оглушительным в мёртвой тишине кабинета. Мальчишка судорожно хрипел — каждый вдох вырывался из него с надсадным свистом, а грудная клетка ходила ходуном под грязной, серой толстовкой, словно в ней билась перепуганная птица. Веки подростка наконец приоткрылись, обнажая мутные, подёрнутые белесой пеленой глаза. Он смотрел сквозь Дарьяну — пустым, невидящим взглядом, совершенно не понимая, где находится и что с ним стряслось.
— Тихо, тихо, побудь со мной, не закрывай глаза, — запричитала она, сбрасывая рюкзак прямо на кафельный пол больничного кабинета. Пальцы не слушались, скользили, путаясь в замке-молнии, и от этого она торопилась ещё больше. Наконец она вытащила недопитую бутылку минералки, которую взяла из дома, — пластик уже успел согреться под её ладонями. — На, глотни. Только медленно. Слышишь меня? Медленно.
Она осторожно приподняла его голову, поражаясь тому, насколько парень был лёгким и худым, словно болезнь выпила из него все соки за эти дни: под кожей угадывались кости, острые, как у старика. Горлышко бутылки стукнуло о его зубы — негромкий, нелепый звук, от которого у неё почему-то защипало в глазах. Мальчик сделал один жадный, судорожный глоток, поперхнулся, закашлялся на весь кабинет, но воду не выпустил — вцепился в пластик своими тонкими пальцами с грязными, обломанными ногтями, как в единственную ниточку, связывавшую его с жизнью.
— Где… где все? — его голос понемногу обретал человеческие нотки, хотя всё ещё оставался сиплым, словно протащенным через наждак. Он дико огляделся по сторонам, и взгляд его наконец сфокусировался на соседних каталках, где неподвижно лежали люди — длинные, укрытые простынями, они походили на безмолвные мешки, на что-то нечеловеческое. — Мама… Где моя мама? Она была со мной в приемном…
— Хей, посмотри на меня! — Дарьяна мягко, но настойчиво перехватила его за плечи, разворачивая на себя, заставляя отвернуться от страшных рядов. — Не смотри туда. Посмотри на меня. Как тебя зовут?
— Леха… — парень шмыгнул носом, и в его глазах, очистившихся от лихорадочной мути, заплескался первобытный, чистый ужас — такой, какой бывает только у детей, впервые столкнувшихся с тем, что мир может быть злым по-настоящему. Он начал осознавать тишину больницы — не просто отсутствие звуков, а давящее, глухое молчание, в котором каждое их слово звучало слишком громко. — А где врачи? Почему так тихо? Почему свет не горит?
Дарьяна с трудом сглотнула вставший в горле ком. Ей самой хотелось кричать от бессилия — упасть на этот холодный кафель и выть, выплёскивая наружу весь страх, всю растерянность этих дней. Но сейчас перед ней сидел ребёнок, который был напуган ещё больше. Она должна была быть сильной — ради него. И, быть может, ради себя: потому что пока она держала кого-то другого, она держалась и сама.
— Леха, послушай меня очень внимательно, — она присела перед каталкой на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне, чтобы он видел её лицо, — живое, настоящее. — Произошло… что-то плохое. Помнишь, по телевизору говорили про вирус? Про грипп этот сибирский?
Леха медленно кивнул, его нижняя губа задрожала, и он стиснул её зубами, словно пытаясь удержать в себе всё, что рвалось наружу.
— Помню. У меня голова сильно заболела. Потом кашель. Мама испугалась, вызвала скорую, нас сюда привезли. Тут было столько народу… Все кричали. Кто-то плакал. А потом я заснул.
— Ты не просто заснул, Леш. Ты лежал в коме. Пять дней, — тихо, но прямо сказала Дарьяна, решив не врать. Врать сейчас было бы милосердием на один вечер и жестокостью на все оставшиеся. — Я тоже спала все эти дни у себя дома. Сегодня утром проснулась — в городе никого. Света нет. Связи нет. Магазины разграблены. Я пришла сюда, чтобы найти живых. И нашла тебя.
Мальчик замер, и в этой внезапной неподвижности было что-то страшнее слёз. Вода в бутылке в его руках мелко заплескалась. На его лице отразилась сложная, мучительная умственная работа: он пытался сопоставить слова незнакомой девушки с давящим безмолвием вокруг — с тишиной, с темнотой, с телами под простынями.
— Пять дней?.. — прошептал он, и из его глаза покатилась одинокая слеза, прокладывая чистую дорожку по пыльной щеке. — Значит, мамы… мамы больше нет? И вообще никого?
— Я не знаю, Леш, — честно ответила Дарьяна, чувствуя, как у самой щиплет в носу и как предательски дрожит голос. — Пока я видела только тех, кто не проснулся. Но если проснулись мы с тобой, значит, где-то есть ещё люди. Обязательно есть. Нам просто нельзя здесь оставаться. Понимаешь?
Она оглянулась на дверной проём кабинета. Запах тления, который она уловила ещё на входе в корпус, казалось, становился гуще с каждой минутой, полз по коридору, подбирался к ним, обволакивал. Оставлять мальчишку в этом огромном склепе было безумием. Больница, которая должна была дарить спасение, превратилась в самую опасную ловушку — в каменный мешок, набитый тишиной и смертью.
— Нам нужно уходить. Прямо сейчас, — Дарьяна поднялась и протянула ему руку. — Сможешь встать?
Леха нерешительно посмотрел на её ладонь — так, словно она предлагала ему шагнуть в неизвестность, — затем кивнул. Он спустил худые ноги со стального края каталки. Как только его ступни, обутые в простые тряпичные кеды, коснулись пола,