Новый мир: начало - Тамара Преображенская
Дарьяна широко распахнула дверь и шагнула внутрь темного, пропахшего дымом подвала. В тусклом свете крошечной коптилки на полу, прижавшись друг к другу под горой старых спортивных матов и пальто, сидели шестнадцать человек. Худые, серые от голода и холода, с огромными, полными неверящей надежды глазами. Четверо маленьких детей испуганно жались к молодой учительнице, которая укрывала их своим пуховиком, словно пыталась спрятать их от всего мира.
Увидев незнакомцев, которые принесли с собой запах чистого морозного леса и надежду на спасение, люди в подвале не выдержали. Тихий всхлип одной из женщин мгновенно перерос в общий, очищающий плач облегчения. Учительница обняла детей и разрыдалась в голос, а директор школы бессильно опустился на ящик, закрыв лицо грязными ладонями.
Олег, стоявший на пороге, судорожно сглотнул ком в горле, отвернувшись на секунду, чтобы скрыть блеснувшие в глазах слезы.
— Ну что, земляки, — хрипло, но невероятно тепло произнес он, снимая с плеч рюкзак с термосами и галетами, который прихватил с собой на всякий случай. — Собирайтесь. Кончилась ваша зима в подвале. Пора домой.
Когда через час эта длинная, изможденная, но счастливая колонна пересекла ворота садового товарищества «Кедр», община увеличилась до шестидесяти девяти человек. И глядя на то, как Наталья и Ирина бросились обнимать спасенных ребятишек из детдома, Дарьяна отчетливо поняла: теперь они точно не проиграют. Сила их стаи измерялась не только кулаками и автоматами — она измерялась количеством сердец, которые бились в унисон перед лицом великой зимы.
Глава 17
Следующая неделя превратилась для садового товарищества «Кедр» в непрерывный, жаркий марафон. Морозы всё ещё держали землю в ежовых рукавицах, но внутри посёлка лёд недоверия и отчаяния растаял окончательно. Спасённые из школьного подвала люди отогрелись, наелись горячей каши и тут же включились в общую работу — каждый спешил взяться за дело, словно торопясь наверстать потерянные дни. Никто не хотел быть нахлебником: одни таскали воду, другие занимались обедами, третьи возились с детьми, и в этом общем хлопотливом гуле рождалось что-то новое — упрямая, деятельная надежда.
В тот же вечер после спасения в гостиной дома Ирины снова собрался расширенный совет. Директор школы Виктор Петрович, уже отмытый от подвальной копоти, поправил склеенные изолентой очки и обвёл взглядом Дарьяну и Семёна. Очки эти, перевязанные синей лентой, сидели на его переносице чуть криво, но глаза за стёклами смотрели ясно и твёрдо.
— Ребята, я смотрю на то, как вы готовитесь к походу в эту вашу Тоболку, — тихо, но с педагогической твёрдостью начал старик. — Вы берёте соль, семена, инструменты, швейную машинку… Это всё правильно, это тело кормит и греет. Без этого не выжить. Но у нас в общине уже больше десяти ребятишек разного возраста! Если мы увезём их в глухую тайгу без книг, через пять лет они вырастут дикарями, забудут, как буквы пишутся, разучатся считать и читать. Позвольте мне и моим учителям сходить обратно в нашу четырнадцатую школу с парой саней. Библиотека на втором этаже цела. Мы наберём учебников по математике, русскому языку, литературе, географии, атласов, тетрадей и карандашей — столько, сколько унесут сани. В новом мире нам понадобятся не только охотники, но и грамотные люди. Иначе кому мы передадим всё, что сами знаем?
Дарьяна переглянулась с Семёном, и на её губах расцвела тёплая улыбка. В словах старого директора была та самая мудрость, о которой всегда говорила бабушка Глафира: человек отличается от зверя тем, что бережёт память предков. Эта мысль легла на сердце легко и верно, как будто всё это время ждала своего часа.
— Берите сани, Виктор Петрович, — согласилась Дарьяна. — И двух мужиков с ружьями в охрану. Пусть у наших детей в Тоболке будет настоящая школа — с партами, учебниками и звонком на урок.
На лесопилке тем временем кипела своя, железная работа — упрямая, гулкая, не признающая ни мороза, ни усталости. Семен, Костя, Денис и Олег буквально жили в холодном ангаре, отогревая паяльными лампами застывшие дизели гусеничных вездеходов ГАЗ-71, и дыхание их оседало белым инеем на металле. К четвертому дню оба старых советских трудяги, чихнув густыми клубами черного дыма, наконец заурчали ровно и басовито, словно откликаясь на упорство своих хозяев. Мужики тут же, не теряя ни минуты, принялись наваривать на широкие тракторные волокуши высокие деревянные каркасы, обтягивая их в три слоя войлоком, брезентом и старыми коврами — чтобы превратить их в настоящие теплые кибитки с маленькими печками-буржуйками внутри, где можно будет переждать самый лютый ветер.
Но Леха не сидел на месте. Его навигационный дар, окрепший от постоянных тренировок, требовал движения, не давал покоя, тянул в неизвестность. Каждый вечер парень закрывал глаза над картой города, и на шестой день сборов он резко вскинул голову, сжимая виски пальцами.
— Даш… Семен! — голос подростка звенел от волнения. — Я вижу еще огни! В восточном районе, там, где новая областная больница на окраине. Там не просто пара человек… Там целый узел тепла! И еще дальше, у старой военной части за рекой — там тоже горят нитки! Очень яркие!
Медлить было нельзя. В течение следующих четырех дней Дарьяна, Семен, Леха и двое бойцов провели две дерзкие, выверенные до секунды вылазки в замерзший город, где каждый неверный шаг мог стоить жизни.
Первая вылазка привела их в подвалы инфекционного корпуса областной больницы. Там, забаррикадировавшись тяжелыми больничными кроватями и шкафами, выживали двенадцать человек. Руководил ими пожилой, седой хирург Аркадий Львович, а с ним были две медсестры, санитар и восемь пациентов, которым повезло проснуться после комы. Они выживали чудом: топили в печке-буржуйке старую мебель, растапливали снег в стерилизаторах и ели остатки больничных запасов крупы, экономя каждую горсть.
Когда Дарьяна отодвинула завал и шагнула внутрь, одна из молодых медсестер, худенькая девушка с огромными испуганными глазами, бросилась к ней, прижимая к груди старую картонную коробку, замотанную шарфом. Из коробки доносилось тонкое, жалобное мяуканье.
— Только не бросайте их, пожалуйста! — всхлипнула девушка, едва не падая на колени. — Они в подвале родились, когда всё началось… Трое совсем слепых еще, глаза только открываются. Мама-кошка пропала, я их из пипетки разведенным сухим молоком