Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

И Грим понял с холодной ясностью, что остался один даже от неё. Не брошен — она была тут, она вышла, она сказала. Просто впервые между ними не оказалось меры. Всю жизнь он был для неё чем-то счётным, и это было единственное определение, какое у него имелось: если она знает, что он такое, значит, он что-то такое. А теперь она не знала. И выходило, что он не то чтобы вырос из её шкалы, — он вышел за пределы того, о чём вообще можно спросить. Скобки погасли.

Он поднялся под конец той ночи, которая ничем не отличалась от дня. Трещина не изменилась. Она не выросла и не затянулась, она стояла на месте, тупо пульсируя в такт тому, что билось в груди, и через неё шёл воздух, и воздух был на вкус холодным и слабо горьким, и ложился на то, что было под маской и чему у Грима не было названия. Тело не считало это поломкой. Что это значит, Грим попробовал наконец додумать — и додумал.

Тело чинит сломанное. Тело оставляет как есть то, что не сломано. Значит, для тела линия на маске — не пролом. Значит, тело считает её чем-то другим. Не раной, которую надо закрыть, а — Грим искал долго и нашёл только через собственные зубы, через ту единственную вещь, которую видел растущей: не раной, а прорезыванием.

Он всё существование рос вверх. Каждый раз это было одно и то же: делался больше, плотнее, тяжелее, страшнее, и всякий раз тело переставало быть прежним и становилось новым, и он в нём обживался. Вверх было единственным направлением, какое ему предлагали, и, когда он от него отрёкся, направлений не осталось вовсе, и он пошёл в сторону, в никуда, по азимуту без имени. А это не было ни вверх, ни в сторону.

Что-то завелось у него внутри и не помещалось. Не сила — силу он знал, сила распирает ровно и требует выхода в удар. Это не требовало удара. Оно требовало выйти, и выходить ему было некуда, кроме как через одну тонкую линию в камне, которую тело нарочно не заживляло, потому что тело знало то, чего не знал ни Грим, ни Система: дверь не чинят, пока в неё собираются пройти. Грим стоял на белом песке, чёрный, четвероногий, полный чужого мяса и чужой памяти, с обломанным рогом на виске и с кладбищем на спине, и пропускал холодный горький воздух через щель в собственном лице.

Их было трое, и они шли неправильно. Грим засёк их задолго — в разреженности его мира всякая живая искра видна за день пути, и по тому, как искры движутся, читается всё, что нужно знать. Эти двигались не так. Они не рассыпались веером, как рассыпаются, когда собираются брать крупного. Не жались к грядам, как жмутся, когда идут мимо и не хотят быть замеченными. Не петляли, проверяя ветер, которого здесь нет, но который всё равно проверяют, потому что так делали до тебя.

Они шли прямо на него, тремя точками в ряд, ровно, не убыстряя и не сбавляя. Так не ходят на охоту. Так ходят требовать.

Грим встал и стал ждать. Уходить он не собирался: уходить от троих, стоящих ниже его на всю оставшуюся лестницу, было бы расточительством даже по его новому счёту, а расчёт у него всё ещё работал, что бы там ни делалось с голодом. Он выбрал место, плотный участок между двумя гребнями, где песок не проседает и где сзади ничего не подойдёт, и остался стоять, свесив хвост с навершием, подобрав лапы, вложив вес в задние.

Они вышли из-за гребня и остановились в двадцати шагах. Один был высокий и тонкий, из тех, кого делает опасными не масса, а то, что они успевают уйти от чего угодно. Маска у него шла вперёд длинным сужением, костяным, гладким, похожим на инструмент, а не на лицо. Двое других были низкие и широкие, почти квадратные, каждый вдвое короче первого и вдвое тяжелее, и оба несли на спинах и плечах щитки, костяные пластины, наросшие ровными рядами, так что со стороны они казались не существами, а двумя кусками отвалившейся скалы, которые почему-то пошли.

Грим смотрел на них и не знал их. Проверил он это сразу, тем внутренним движением, каким проверяют, есть ли в брюхе еда: посмотрел внутрь и нашёл пусто. Ни имени, ни случая, ни одной зацепки. Три чужих аджукас, ниже рангом, стоят и не бьют. Всё.

А они его знали. Понял он это по глазам — по тому, куда те глядели. Ни один из троих не смотрел ему в щели маски, как смотрят перед дракой, выискивая, куда качнётся голова. Высокий смотрел на его левый висок. Оба низких — на правое плечо.

Смотрели туда, где у него сидели чужие кости. Толчок пришёл грубый и короткий, как бывает у их языка, когда толкают не разговаривая, а называя.

Ты.

Грим ответил не сразу, не был уверен, что помнит, как это делается. Речь толчками жила у него где-то в мышцах, а не в голове: тело знало её, как знало стойку и разворот, и когда он попробовал, вышло само, коряво, вроде чужого движения, повторённого с чужих слов.

Я.

Наш, — толкнул высокий и повёл длинной маской вбок, на его плечо. И следом, отдельным ударом, тяжелее прежнего: отдай.

Грим не понял. Отдавать было нечего. Он стоял, вспоминая, что у него есть такого, чего они могли бы хотеть, и не находил: он не нёс добычи, не занимал места, не сидел на воде, потому что воды здесь нет и не бывает. Один из низких сделал шаг вперёд и толкнул сам — тяжело, коротко, без всякой ловкости, так толкают, когда слово одно и другого не будет:

Кость.

И тогда Грим наконец понял, куда они смотрят. Они читали его. Он стоял перед ними, чёрный, крупный, сложенный из всего, что съел, и на нём было написано, так, как пишут на камне, врубая, и трое чужих аджукас, ниже его рангом, слабее его на целую ступень, свободно читали эту надпись, а он сам её прочесть не мог. Гладкая пластина на правом плече что-то им говорила. Обломок на левом виске говорил им ещё что-то,