Дубликат - Леонид Жилеев

товарищества, ещё про что-то — я не слушаю. Потом звучит команда: «Направо, шагом марш!» — и пионерская многоножка отправляется к месту проведения костра. По прямой от забора лагеря там метров двести, но двигаться по прямой нормальные герои, как известно, не обучены даже при наличии тропы, поэтому несчастные двести метров мы обычно преодолеваем минут тридцать-сорок, уворачиваясь от веток и собирая на лицо паутину. Хорошо хоть летающих кровососов здесь нет, самая большая концентрация слепней — на поляне перед старым лагерем, и чем они питаются, когда Семён не ищет Шурика, — загадка.

Выделенные на переход полчаса закончились, и мы разбредаемся по поляне. Дрова средний отряд заготовил ещё днём, тогда же и обкопал по новой кострище. Славя вдвоём с Электроником укладывает дрова колодцем, внутрь колодца — растопку, зажигает кусок бересты и помещает его в середину костра. Сейчас разгорится, мы попоём на гитаре соло, дуэтом и хором, разобьёмся на компании, когда костёр начнёт прогорать, испечём и съедим картошку и вернёмся домой по короткой дороге.

Я дожидаюсь начала действа, слушаю первые песни, слегка облегчённо вздыхаю про себя: ну хоть специально придуманных пионерских песен нету, бардовские же на костре звучат вполне уместно; но я всё равно отключаюсь, оставляю только один участок в мозгу, чтобы следить левым глазом за Мику. Поэтому, когда Дмитриевна пихает меня в бок и проносит перед моим лицом гитару, я вздрагиваю.

— Семёныч, твоя очередь. Я знаю, ты могёшь.

Далее следует трёхминутная перепалка в формате «Семён против лагеря», и я сдаюсь.

Да, даже эта земля, состоящая из неизвестного мне числа лагерей. А ведь есть ещё Барьер, за который не пускает искривление пространства: что-то за ним есть, за Барьером.

Да, я тут понял, что и я могу умереть и так же возродиться, как здешние обитатели. С полностью стёртой памятью и личностью, сведённой к некому нулевому Семёну.

Вот и опять не смог удержаться.

Краем глаза вижу лицо Мику. Выражение её лица. Кто и почему так кастрировал жизни этих людей? Кто и почему подарил им бессмертие, но запер в двух повторяющихся неделях? Не давая расти и развиваться.

Да, это про нас — именно что обломки. А дальше уже про меня: я уже забыл про того пионера, а мне напомнили. Мы действительно как близнецы-братья — может, потому я его и чувствую лучше прочих и мог бы оказаться на его месте. Представляю себя на месте двойника, как я играю с Алисой в катакомбах в кошки-мышки. Представляю её ужас. Всё так, но кому бы я тогда писал подстрочник сегодня утром? Кто бы меня назвал «Коробка на Голове»? Кого бы я нёс на руках, спящую, в домик? С кем бы шли к домику от пристани поздно вечером? И с кем бы мы смеялись в голос в самый интимный момент откровения?

Ну, оглушительного успеха не получилось, но некоторые оценили. Ольга долго смотрит на меня, хочет сказать, но сдерживается, потом сама берёт гитару и тоже что-то исполняет. А я опять отключаюсь, оставив только толику внимания для руководителя музыкального кружка.

Мероприятие развивается по привычному сценарию, только игра в города выпала. Наша микрокомпания состоит из Мику и меня; я, обжигаясь, достаю картошку из золы, чищу девушке, чищу себе, отсыпаю на кусок газеты немного соли, и мы отодвигаемся подальше от прочих пионеров.

— Сенечка, давай вовсе сбежим?

И мы сбегаем, и я веду Мику-мою на берег лесного озера. Не того, где иногда купается Славя. А другого, о котором аборигены не знают и которое расположено недалеко от старого лагеря, между старым лагерем и автобусной остановкой.

Главное — это точный расчёт времени, и мы выныриваем из кустов и вливаемся в строй в тот момент, когда Ольга перед воротами лагеря пересчитывает подопечных.

— Спокойной ночи, Мику-моя.

— До завтра, Сенечка.

Утро. Тёплое. Первый раз я рад жаре, уже четверо суток душащей лагерь, просто потому что ночевать было не холодно даже не в домике, даже около воды, даже на острове. Градусов двадцать пять, не меньше. Мику чувствует, что мой тёплый бок куда-то исчез, недовольно сопит и шарит рукой по тому месту, где я только что был.

— Мику-моя, солнышко встало — муравейник проснулся, и ты вставай потихоньку.

Ну и поцеловать её, конечно. Мику что-то ворчит, потом откидывает одеяло и садится на «постели». Собственно, «постель» — это всё та же портьера из музыкального кружка и покрывало Мику поверх. А я любуюсь этой сонной, чуть опухшей и лохматой девушкой, которая пытается разлепить глаза.

— Сенечка, я некрасивая сейчас, отвернись.

— Доброе утро. Микусь, если ты некрасивая, то кто же тогда красивый?

— Всё равно не смотри, я стесняюсь.

Так и запишем: «По утрам мы стесняемся». Мику набрасывает рубашку на плечи, достаёт из рюкзака мои полотенце и мыло, откуда-то, непонятно откуда, выуживает гребень и зеркало и отправляется за кусты умываться. А я развожу на берегу костёр, захожу подальше в реку и набираю в солдатский котелок воды. Что здесь хорошо, так это вода: прозрачная и абсолютно не отравленная промышленными стоками; отойди подальше, чтобы песка не нахватать, набирай и пей — проверено. За котелком, кстати, пришлось