Дубликат - Леонид Жилеев

В затылке Семёна что-то пульсировало, и мир плыл перед глазами. Очень хотелось сесть, хоть прямо на землю.

— Пойдём, Сенечка, посидим.

Семёна взяли под руки с обеих сторон…

— Прости, Сенечка. Я… Мы чувствуем, как тебе сейчас плохо. Но нам очень нужно было с тобой поговорить.

— И мы — не они, ты прав, Сёмушка. Но мы ещё помним…

Славя (или Славяна?) говорила что-то ещё, но Семён её не слышал. Он проживал тот потерянный и возвращённый цикл. От дурашливого: «К воротам, рысью, марш-марш!» до прощального негромкого: «Сенечка!» И, кстати, стало понятно, что память ему заблокировали не из-за Микуси, а из-за Ольмитревны. Система по каким-то своим причинам берегла информацию о мониторах.

Наконец острота воспоминаний стала спадать. Вернулось восприятие мира. Семён обнаружил себя на волейбольной площадке, на зрительской скамье. Обе девочки сидели по сторонам от него и чего-то ждали.

— Вот так, Славечка. Говорила ты, говорила, и всё зря. Сенечке же очень плохо, и ему не до нас. Сенечка, мы действительно не они. Мы — то, что осталось от них в памяти системы.

— Да, Сёмушка, можешь считать нас призраками. Это ближе всего к правде. — Славяна вздохнула, помолчала чуть и, решившись, продолжила о наболевшем: — Не удержалась я, Сёмушка. Наверное, я должна была умереть тогда в душевой и восстановиться с нуля, чтобы начать заново с чистой памятью. Но оказалась слишком крепкой и выжила, а потом ты меня выдернул из кошмара, но я не смогла одна. Тридцать циклов я держалась, мне было всё хуже и хуже, а меня всё перекидывало из лагеря в лагерь — это Система искала мне место, но не нашла. И когда я проснулась в Городе, я сдалась. И рассеялась. И сейчас в одном из узлов живёт просто Славя. Только кос у ней нет — ещё не отросли. Просто волосы до плеч. Но что-то от меня в Системе осталось, вот как и от Мику…

— Сенечка. Мы помогали тебе как могли. Жаль, что почти-почти никак. А пришли, чтобы сказать, что мы скоро не сможем этого делать. То, о чём догадался ты, и то, что вычислила Ульяна, навсегда изменит Систему. Уже изменило, просто, Сенечка, у ней очень большая инерция.

— Сёмушка, мы сейчас уйдём. Нужно, чтобы девочки отдохнули. Если сумеешь, то попроси у них прощения от нашего имени. И, Сёмушка, береги Мику и Славю, везде береги, во всех лагерях. Когда мы… Когда нас не… Когда мы рассеялись… В общем, теперь в каждой из них есть наша частичка.

Семён вымученно улыбнулся и без голоса ответил:

— Так и сказала бы: «Береги всех».

У него и тени сомнений не было, что всё это правда. Только всплыли изнутри тоска и чувство вины перед этими девочками. «Не смог. Не удержал. Никого». И сразу: «А как же Ульяна?»

— И Ульяну свою береги, Сенечка. Вы с ней вместе не просто так.

— Пора идти, Мику. Сёмушка, пока мы ещё сможем, мы будем с тобой. С вами.

— Да, Сенечка. Может, у нас почти и не осталось чувств и эмоций, но мы о них ещё помним.

Славяна поцеловала Семёна, легко поднялась, подошла к рубильнику и погасила освещение на площадке.

— Пошли, Мику.

Мику встала на ноги. Семён, чуть пошатываясь, поднялся следом, а девушка придержала его под руку, не давая упасть. Подошла Славяна, и все трое вышли за ограждение площадки.

— Прощай, Сенечка. И спасибо тебе за всё. За то, что сделал нас живыми.

Мику качнулась к Семёну, будто хотела его обнять, но тут же отшатнулась назад и даже отступила на пару шагов. Всхлипнула: «Прощай!» И убежала, закрыв лицо руками.

— Прощай, Сёмушка, — Славяна коснулась щеки Семёна тыльной стороной ладони. — Девочкам сейчас снится сон о нас троих. Так что завтра не удивляйся. — Повернулась легко и ушла следом за Мику.

Семён постоял ещё несколько минут, потом вернулся к себе, поцеловал так и не проснувшуюся Ульяну: «Я тебе всё расскажу. Надо». И уснул, как провалился в колодец.

Ольга Дмитриевна проснулась с лёгким беспокойством: что-то сегодня обязательно пойдёт не так. Пробежала мысленно расписание: три репетиции театрального кружка и спектакль после ужина; завтра приедет опоздавший пионер и уходят гости, но это завтра; и остальное — повседневная текучка. Кстати, не забыть выяснить, куда пропадает Ульяна-маленькая, и не забыть предложить гостям уехать на автобусе — всё-таки неплохие люди.

Встала, натянув спортивный костюм, сходила к умывальнику, вернувшись, переоделась в вожатскую форму и, ворча, начала развешивать свою одежду в шкафу.

— Вот жили мы тут, жили, никого не трогали. И вот на тебе, получи, Оленька, соседа в домик. Пубертатного возраста.

Можно было всё развесить и завтра, но что-то какое-то предчувствие говорило ей, что лучше это сделать сегодня: завтра на это может не оказаться времени.

— А он же подглядывать будет. И просто стеснять. А не в спортзал же его селить и не третьим к этим чудо-изобретателям в домик.

Отметила про себя, что нужно будет ещё постель на новенького получить и комплект формы.

Оглядела домик, представила, как за каждой мелочью придётся лазить в шкаф, и поморщилась. Ладно, ничего не сделаешь. Где-то плавки ещё были в шкафу. Вот так приезжает одинокая девушка, заселяется в домик, а в шкафу мужские трусы лежат. «Отдам новенькому, вдруг подойдут».

Пионеры уже стояли на площади. Славя, увидев вожатую, скомандовала:

— Лагерь, по отрядам становись!

Ольга Дмитриевна вышла к пионерам, обвела глазами строй, посмотрела на Славю, стоящую на правом фланге, и слова утренней, как её называл Семён, «молитвы» застряли у вожатой в горле. Захотелось закричать: «Славя! Где твои косы?!» А Славя с непривычно маленькой из-за короткой стрижки головой стояла и без улыбки смотрела в глаза вожатой. Лишённое обычного обрамления кос лицо девочки приобрело неожиданно высокомерное выражение. «Задранный подбородок, строгий взгляд. Чёрт, это просто аристократка какая-то у меня в лагере». Ольга ещё представила реакцию Славиных родителей. «Что это? Подростковый бунт? Надеюсь, что не против вожатой». Захотелось всё же разобраться и, может, даже наказать, но повода не было: нынешняя Славина причёска оставалась в допустимых пионерке рамках. А наличие или отсутствие кос у пионерки — это, в конце концов, не проблема вожатой. «Но как педагог я с ней ещё побеседую».

Ольга всё-таки провела линейку, искренне надеясь, что этот сюрприз от Слави и был тем поводом для беспокойства, что тревожил её с самого подъёма.