Дубликат - Леонид Жилеев
— Ленка. А вообще, что это было?
Ленка смотрит на меня своими большими зелёными глазами… Хочет ответить, по глазам вижу, что хочет ответить.
— Я обязательно тебе расскажу, Алиса. Чуть попозже, когда всё для себя в голове уложу.
Ну, расскажешь так расскажешь, когда всё уложишь. А сейчас неплохо бы пообедать. Здешний обед мы пропустили, но у нас остались полпачки печенья и термос с чаем. Всё лучше, чем ничего. Ищу глазами Ленкину сумку. Рядом с ней нет (и не было, я же без сумки её сюда тащила, я помню), там, где мы стояли, тоже нет, там только куртка её на траве валяется, и на неё уже нацеливается один из Семёнов с тачкой, полной мусора.
— Эй, ты! Сенька номер шестнадцатый! Что ты делаешь?! Положи на место!
Разумеется, никакой реакции, странно, что Второй меня услышал. Вскакиваю с места, подбегаю к Семёну, отбираю у него куртку и вижу Ленкину сумку, которая висит на кустах на противоположной стороне главной аллеи. Висит довольно высоко: стоя на месте, её за лямку так не подвесить, это её забрасывать надо было. Отбираю всё у того же Сеньки-шестнадцатого грабли и черенком от граблей снимаю сумку с куста.
— Всё, свободен.
Страшно мне на самом деле. Когда вокруг вот такие ходят. И их самих боюсь, и сама боюсь вот такой стать. Поэтому и маскирую свои страхи нахальством. И понимаю, почему Сенька ничего не рассказывает о неделе, проведённой здесь.
Первое, что делает Ленка, когда я отдаю ей сумку, — это проверяет, на месте ли книжка из домика. «Вот книжная душа», — думаю даже и с нежностью. И, как вспышка-воспоминание, проскакивает мысль: «Ленка всегда любила читать, с первого класса. И меня всегда пыталась к этому занятию приохотить». И у неё почти получилось. По крайней мере, от книжек я не бегу.
— Ленка, дашь потом почитать?
— Хайяма? Конечно же.
Ленка достаёт из сумки и выкладывает между нами на лавочку печенье и термос, который выдержал все испытания, не разбившись. А потом протягивает раскрытую сумку мне и, отворачиваясь в сторону, просит изменившимся голосом:
— Алиса, возьми его, пожалуйста. Пусть пока у тебя побудет. А лучше спрячь.
Я не идиотка, я всё поняла, даже не заглядывая в сумку: тот самый Ленкин ножик, который она никому не показывает и всегда таскает с собой. Перекладываю нож к себе в сумку.
— Всё, Лен, можешь поворачиваться. — А потом осторожно добавляю: — Это часть того…
— Да, Алиса. Подожди, пока не спрашивай. Я ещё не готова.
Суббота, 18–30. Елена Тихонова. Посёлок Шлюз, провал в бомбоубежище
Обед из двух с половиной печенюшек на человека голод только раздразнил.
— Второй день впроголодь! Надоело! — Алиса решительно встала и протянула мне руку. — Идём грабить Семёнов. Должно же у них хоть что-то остаться после обеда.
А я вспомнила историю со стрекозой, вероятно, так же, как и Алиса. Потому что она неожиданно улыбнулась, непривычно по отношению ко мне, по-доброму, и сказала:
— Всё как в детстве, а, Ленка? Опять я тебя куда-то веду.
Да, всё как и должно быть. Вот такая она, Алиса, и есть: настороженность и агрессия по отношению к чужим, и теплота и забота, маскируемые при посторонних опять же агрессией, по отношению к тем, кто признан своими. Значит, я теперь «своя», как подруга детства. Возможно, воображаемого детства, но уж какое есть.
А я? Для меня Алиса теперь своя или нет? Не знаю, хотелось бы, конечно, но я ещё не разобралась.
А в столовой за остатками вермишели, заправленной тушёнкой (на голодный желудок показалось, что это даже и вкусно), я и вывалила на бедную подругу детства всё, что имела.
— Алиса, мне нужно спуститься в подземелье.
Да, Алиска — своя. Постороннему я бы не стала это рассказывать. И дальше я уже не останавливаюсь.
— Мы почти не помним то, что было с нами здесь до того, как мы здесь проснулись. Просто все циклы слились в один. У меня так, у нашего Семёна, уверена, что и у тебя. Наверное, так и должно быть. И о той жизни, что как будто у нас проходит до и после нашего приезда в лагерь, мы тоже помним каждый по-разному. Ты сама говоришь, что совсем почти ничего; я лет до десяти хорошо, а потом похуже; Семёны, оба, и наш, и мой, — те взрослую жизнь хорошо помнят, а детство — почти нет; правда, мой, конечно, ещё не проснулся. Наверное, это правильно, потому что мы разные и думаем и помним по-разному. А есть ещё сны — не обычные, а такие, которые запоминаются. Вещие сны, наверное? Вот у меня раньше был один такой, а сегодня появился ещё один.
— Первый мне снился, ещё когда я была как все, и снится до сих пор. Как в конце цикла я, чтобы обезопасить моего Семёна, убиваю всех. Весь лагерь. Вот тем самым ножом. Затем убиваю его, а потом себя.
— Второй мне снился, когда я сегодня была без памяти. Мне снился большой зал, облицованный плиткой. Металлические шкафы, набитые электронными платами и расставленные рядами по всему пространству зала. Это место мне кажется странно знакомым, и мне нужно туда, и я знаю, что оно где-то у нас под ногами. Там то, что и поддерживает нас, но и мешает нам стать настоящими. Там то, что можно назвать нашим подсознанием. И вот, я стремилась туда. Наверное, поэтому у тебя из рук и вырывалась.
— И ещё был третий сон, прошедшей ночью. Совсем короткий. Моё отражение в зеркале смотрит мне в глаза и произносит: «Надеюсь, ты всё же будешь счастлива», — поворачивается ко мне спиной и уходит в глубину этого самого зала.
— И вот, Алиса, мне нужно туда. Чтобы разобраться с самой собой. — Вижу вопрос в глазах Алисы. — А сегодняшний обморок… Я, наверное, слишком сильно люблю Семёна. Может быть, здесь мои личные чувства с