Дубликат - Леонид Жилеев

— Ленка, я сейчас! — кричу я и, бросив велик, бегу Ленке на помощь. Едва я касаюсь её, как нас переносит куда-то в другое место. Мы оказываемся в голой степи, только слева сложена гора из чёрных камней. А напротив Ленки стоит, по-прежнему подняв — нет, не подняв, а воздев руки к небу — та женщина. Нас окружает стена тумана, и из тумана эта женщина черпает свою силу.

— Алиска, не дай мне сдаться! — кричит Ленка.

Я смотрю на полосы тумана, касающиеся плеч этой женщины — выглядит это так, как будто туман положил ей руки на плечи, — и встаю позади Ленки, сделав так же. Ленка совсем холодная и дрожит. И вытягивает из меня тепло и силы, но я стою. Делаюсь такая же слабая и холодная, как Ленка, но стою. Не знаю, сколько времени это длится. Час? Два? Сутки? Кажется, о времени здесь говорить неуместно. А потом кто-то говорит мне: «Подвинься, Алиса», — и отодвигает меня влево, а Ленке на правое плечо ложится грязная мужская рука. Я бросаю быстрый взгляд — Второй. Ему двадцать семь, он весь в грязи, один глаз заплыл и не открывается. Цвета военной формы и погон тоже не разглядеть из-за грязи. В правой руке у него какая-то стреляющая железка.

— Надо же. Меня с брони сдуло, а я не бросил, пока летел, — Второй перехватывает мой взгляд и знакомо виновато улыбается. — Ну, здесь-то она точно не нужна! — И железка — я так и не разглядела, что это — летит в сторону.

После этого действующие лица во сне появляются одно за другим. Сенька — он практически невидим, но он здесь — встаёт между нами и кладёт обе руки на плечи Ленке, поверх наших со Вторым. Две Ульянки, о чём-то беседующие между собой (одна — моя старая подружка, а вторую я не знаю, видимо, двойник), — они видят нашу группу, прерывают разговор, подбегают и встают рядом с нами. Наша Ульянка обнимает Сеньку, вклинившись в промежуток между ним и Леной, а потом изворачивается так, чтобы положить свои руки поверх Сенькиных, и замирает, прижимаясь к Сеньке спиной и закрывая собой его от неведомой опасности. Две точных моих копии — эти обе, прежде чем встать в строй, считают своим долгом подойти ко мне и ткнуть меня кулаком в бок: «Привет, сестрёнка!» Женя не из нашего лагеря, три Мику, Сашка, наш Шурик, незнакомые мне тридцатилетняя женщина и полноватый лысый мужичок лет сорока — этот пристраивается за Вторым и о чём-то с ним переговаривается. Ещё две девочки, похожие на Сашку, но не Сашка — очевидно, та самая Славя и есть; одна из них кивает нашей Ульяне. Ещё какие-то люди встают позади нас, отдавая нам свои силы. Одних людей видно отчётливо, другие почти прозрачны, но они есть. Мы стоим как рыцари, построившиеся клином, и на острие у этого клина — Ленка. Одиннадцати — нет, даже десятилетняя девочка в канареечной пижамке.

Я чувствую себя проводом, передающим энергию Ленке. Энергии столько, что я сама, кажется, раскалилась и свечусь, а эти полупрозрачные канаты, соединяющие руки Ленки и той женщины, сияют ярче солнца. Им обеим — и Ленке, и женщине — больно, я слышу, как они кричат. В свете раскалённых канатов видно, что туман неоднороден, в нём мелькают фигуры, лица. Я узнаю себя, Ленку, Семёна, Ульяну, кибернетиков. Да, одни из нас здесь, а другие — там. В одном месте стена тумана вспучивается, на ней формируется волдырь, и когда он лопается, из него выпадают две фигуры: ещё одна Мику и ещё одна Славя. Они обе сотканы из тумана и едва не распадаются, но они встают в наш строй за нашими спинами, стараясь протиснуться поближе к Сеньке. Потом в тумане вздувается ещё несколько волдырей: Ольги Дмитриевны, трое их, в том числе наша. Нашей — лет девятнадцать, и она кричит через все ряды Сеньке:

— Я послушалась тебя, и теперь я целая!

И от этого крика нарушается какой-то баланс: светящиеся канаты, тянущиеся из Ленкиных рук, вспыхивают совсем уж нестерпимо и перегорают, как перегорает спираль электрической лампочки. Нам в спину ударяет ледяной ветер, я ещё успеваю заметить, как груда чёрных камней меняет свой облик, на мгновение превращаясь в поглощающий свет чёрный цилиндр, достающий до неба. Ледяным ветром сдувает туман и всех людей вокруг, кроме нас с Ленкой. И наступает темнота.

Воскресенье, 07–30. Елена Тихонова. Где-то под землёй

Открываю глаза и ничего не вижу. Зову несколько раз: «Алиска!» — никакого ответа. Только шорох где-то слева. Мамочка, только бы не крыса! Что-то слабо вспыхивает над головой зелёным огнём и тут же гаснет. Пытаюсь сообразить, где я и как я в это «где» попала. Вроде бы мы шли в подземелье, а потом я открыла ворота в вычислительный центр. И больше я ничего не помню. Только странный сон — будто мне десять лет, а ко мне в гости в Ленинград на велосипеде приехала Алиса. И мы играем в ладушки с моей мамой, как будто мне не десять и скоро уже одиннадцать, а только два годика. Что-то ещё было в этом сне, но память упрямо подсовывает мне вот это. Пытаюсь вспомнить всё, но зелёная вспышка над головой опять отвлекает меня. Я наконец соображаю, что лежу на чём-то твёрдом и неудобном, а всё тело болит как избитое. Правда, голова, мучившая меня с самого утреннего приступа, прошла. Но зато ладони как обожжённые. Опять зелёная вспышка, которая ничего не освещает. Я начинаю шарить руками вокруг себя. Я лежу на полу, а рядом со мной… Рядом со мной сумка. Моя или Алискина? Если моя, то там есть спички и плоский фонарик, если Алискина — зажигалка и опять же фонарик.

Застёжка, клапан, термос — значит, сумка моя, — книжка. А вот и фонарик. Старая батарейка едва оживляет лампочку. Интересно, сколько она протянет? Сажусь и обвожу лучом фонарика вокруг себя: моя куртка у меня в ногах, и (счастье и радость!) совсем рядом, свернувшись калачиком и положив свою сумку себе под голову, спит Алиса. Кладу фонарик так, чтобы он светил в потолок, и тут же вокруг рассыпается пригоршня