Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Глава 6. Часовня на холме

В шесть утра было ещё темно.

Темно по-октябрьски, плотно, с фонарём во дворе, светящим в одну сторону, и с плотным инеем на лобовом стекле машины. Я вышел из подъезда, и холод подобрался к лицу с двух сторон сразу, со стороны проезда и снизу, от земли.

«Тойота» стояла во дворе, припорошенная листьями.

Никифор Палыч уже сидел на пассажирском.

— Доброе утро, барин.

— Никифор Палыч, вы давно тут?

— С половины шестого, барин.

— Зачем так рано?

— Чтобы машину прогреть. У неё стартер в холода капризничает, чтобы не было сюрпризов.

Я открыл водительскую дверь. Сел. На сиденье лежал термос, заранее обёрнутый в полотенце. У человека, который двенадцать лет ждал, обнаружились запасы предусмотрительности, накопленные за эти годы.

Лиза появилась минут через десять, она была в чёрной куртке, в чёрных джинсах и с маленьким рюкзаком. Села как и положено молодой женщине назад.

— Ну что, едем?

— С Богом.

Я завёл двигатель.

Двигатель завёлся не сразу так как стартер действительно покрутил три или четыре раза вхолостую, прежде чем подхватить. Машина была не моя, то есть юридически моя, но я её не помнил, не помнил, как переключать передачу, не помнил, как пользоваться её круиз-контролем. Через тридцать секунд за рулём руки сами всё нашли.

Тело помнило машину. Голова нет.

Странное это чувство — садиться в собственную машину, которую ты не помнишь, и ехать в собственное родовое поместье, которое ты тоже не помнишь, с дворецким, которого ты увидел три дня назад, и с сестрой, которая тебя постоянно проверяет.

Я выехал со двора.

Москва в шесть утра — тихая, но не пустая — Москва никогда не бывает пустая, а именно тихая. Светофоры работают, но машин мало. Гости из ближнего зарубежья метут улицы, троллейбусы идут полупустые, у метро стоят первые курьеры с термоконтейнерами. Жизнь идёт, но не та, дневная, шумная, а ранняя, рабочая.

Я особо люблю этот город таким.

Точнее — чужая память любит этот город таким. Старый я — Арсений же бывший — этого города в шесть утра, скорее всего, не видел никогда. Шесть утра — это для бывшего Арсения время, когда возвращаешься хмельной из «Альбатроса», а не время, когда выезжаешь в Тверскую область.

Я свернул на третье транспортное кольцо.

Первые сорок минут мы молчали.

Просто молчали. Все трое. Никифор Палыч смотрел в окно. Лиза смотрела в телефон. Я смотрел на дорогу.

В машине играла старая ещё кассетная автомагнитола (господи, в этой машине ещё была кассетная магнитола, в 2026 году), и из него тихо, через помехи, пел кто-то семидесятых, чьего имени я не знал, но мотив был знакомый. Дорога. Дождь. Город уже позади.

Очень в тему.

На Ленинградке начало светать.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Расскажите про папу.

Старик повернулся ко мне.

— О чём, барин, хочет узнать?

— Что хотите. Просто — про папу. Каким он был.

Никифор Палыч помолчал.

— Сергей Андреевич, — начал он медленно, — был человек… сухой. На первый взгляд. Если зайти к нему в кабинет — мог и не поздороваться. И это было не от грубости, а потому как он считал, что если уже сегодня здоровался — повторно не нужно. Это не из-за неуважения. Это из-за бережливости. Он берёг всё — слова, время, эмоции. Считал, что если расходовать их без счёта, кончится.

— И что, кончилось?

— Кончилось, барин. — Никифор Палыч смотрел в окно. — Только не у него, а у мира вокруг него. Сергей Андреевич боролся долго. Так скажу, до последнего держался. Но к концу жизни у него не осталось никого, кроме матушки вашей, вас, Елизаветы Сергеевны и меня, но я не считаюсь.

— Зачем вы так — вы очень даже считаетесь.

Старик ничего не ответил.

Лиза сзади оторвалась от телефона.

— Папа был злой, — сказала она. — Извините меня, Никифор Палыч, но это правда. Он был очень злой человек. Не на нас, а на жизнь и на Шуйских в первую очередь. Я его не помню добрым отцом после того, как возня с тверской землёй началась и началось это давно. Мне было тогда, скорее всего, одиннадцать. Я помню, что до этих событий он был обычный папа. После, он стал какой-то злой. Нет он не кричал на меня, не бил, ничего такого. Просто внутри него всё сковало льдом. Я к нему подходила и чувствовала, что он не со мной сейчас находится, а как будто в другом месте.

Никифор Палыч кивнул.

— Да, это правда. Сергей Андреевич с того года жил в обороне. И в обороне он был не дома, а на войне.

— А Воронцово? — спросил я. — Когда он туда ездил — он там каким был?

Старик секунд десять молчал.

— А вот в Воронцово, — сказал он наконец, — Сергей Андреевич был другим.

Я кивнул и задумался.

И мы снова замолчали.

Дорога до Твери — два с половиной часа по трассе.

Дорога после Твери — ещё два часа, но уже другие. Сначала съезд с М-10 на областную, потом с областной на районную, потом с районной на «направление». Сначала асфальт, потом плохой асфальт, потом гравийка, потом просто грунтовка с лужами размером с камаз.

«Тойота» шла плохо. Подвеска была не для этого. Я переключил