Десант. Купол - Андрей Вершинин
На третьем стакане Стрижов признался, что никогда не видел Шуру танцующей. На четвёртом Сивоконь пообещал: до конца зимы она с ним потанцует, или он не кубанец. Шатров допил кофе. Обещание запомнил.
Пелагея подсела к нему на лавку у печи, когда гармонь ушла в сени, а за ней ушла половина избы.
— А ты сам-то чей будешь, командир? Откуда?
— Издалека, Пелагея Ивановна.
— Все вы издалека. — Она оправила на коленях передник. — Мать-то есть?
— Есть. Где-то есть. — Шатров подумал о женщине, которую никогда не видел и которая пекла пироги курносому лопоухому мальчику. — Напишу ей, как почта заработает.
— Напиши. Мать, она ведь каждый день ждёт, а не по праздникам. — Пелагея помолчала, глядя на полати, где под лоскутным одеялом сопели двое, Нюрка и Митька, внуки, которых ей оставила в сорок первом невестка, ушедшая рыть окопы под Вязьму и не вернувшаяся. — Мой-то Васёк тоже вот не пишет. С июля. Ну да у вас, у военных, почта своя, мне не понять. Ты поспи, командир. Вон глаза какие красные, как у кролика.
Он пошёл спать и долго лежал на лавке в сенях, слушая, как Пелагея гремит у печи ухватами и шёпотом ругает кошку.
* * *
В пятницу из Кузьминского прибежала девчонка и сказала, что взяли троих.
Кузьминское — большое село в девяти километрах. Земская больница, волостная полиция, человек двадцать. Пыжов послал туда троих с шёлком: купить валенки. Пелагее передали, что там продают настоящие, катаные.
Федот Кривцов, ездовой, и двое недавно прибившихся десантников. Шли без оружия, в крестьянских тулупах, с шёлком под полой. Полицаи взяли всех троих в избе торговки. Девчонка сказала: пришли сразу туда, знали, кого искать.
— Их в холодной держат, — сказала девчонка, дуя на обмороженные пальцы. — В подвале, под управой. Полицаи в воскресенье гуляют, Масленицу, у начальника, у Ерохина. А в понедельник, сказали, за ними немцы приедут. Которые в белом. Тётка Пелагея, а правда, что немцы за них корову дают?
Пыжов стоял у печи. Снял шапку, помял и снова надел.
— Моя вина, товарищ лейтенант. За валенками я их посылал. Мне и отвечать.
— Отвечать будешь потом, старшина. Сейчас думать будем. — Шатров повернулся к девчонке. — Кто у них там начальник, этот Ерохин? Откуда взялся?
— Ерохин? Он раньше в Кузьминском в сельпо заведовал, — сказала Пелагея вместо девчонки. — Воровал так, что его и при советской власти хотели посадить, да не успели. Теперь, говорят, немцы ему за каждого вашего двойную плату дают. А за этих троих ему кто-то из новых немцев лично обещал. Хромую Настю, которой шёлк продавали, он сам к себе приводил, спрашивал, кто в кофточках ходит. В кофточках! — Пелагея стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Вот, значит, по чему они ищут. По кофточкам.
Шатров посмотрел на шёлк на столе. Офицер с Крита осмотрел убитого на станции, затем появились приказы сдавать купола. Теперь Ерохин ищет кофточки. Цепочка дошла до их торговцев.
Шатров отодвинул шёлк, потянул к себе карту.
Пелагея взялась собирать со стола кружки.
— Ряженые, — сказала она. — На Масленицу по сёлам всегда ряженые ходят. Медведь, коза, цыган, баба с лопатой. Полицаи и сами до смерти ряженых любят, им скучно. Я к Ерохину каждый год на Масленицу ходила с самогоном, он у меня покупает, у него своего нет, у него руки кривые. И в этот год пойду. А вы со мной. Ряжеными.
— Нет. Вас не возьму.
— А без меня, товарищ командир, вас на порог не пустят. — Пелагея даже не обернулась. — Меня там каждая собака знает, а вас, слава богу, никто. Лица сажей вымажете, вывернете тулупы, кто вас там узнает. Автоматы под тулупы. Я вас сама наряжу.
В субботу к вечеру Пелагея нарядила их в своей избе. Шпаку — красный платок, юбку поверх ватных штанов, серьгу из проволоки. Жора посмотрелся в осколок зеркала:
— На Богатяновке за такое зарезали бы. Из зависти.
Стрижов был козой: вывернутый тулуп, рога из берёзовых сучьев, борода из пакли. Кулешов, самый высокий, стал журавлём. Ему надели на голову длинный деревянный клюв, и клюв закрывал его очки, так что Кулешов не видел ничего, кроме собственных валенок. Жаров был медведем, в тулупе покойного полицая, вывернутом наизнанку. Он рычал так натурально, что Бэтээр, стоявший у крыльца, шарахнулся и потом полчаса не подпускал его к саням.
Шатрову Пелагея повязала платок, дала хлебную лопату и юбку.
— Масленица с лопатой только в Гридине бывает. У нас всё не как у людей.
Шура посмотрела на командира, засмеялась, села на лавку. Шатров впервые слышал её смех.
— Товарищ лейтенант, — сказала она, вытирая слёзы. — Вы ж баба как баба. Только бритая плохо.
— Это немецкая мода. У них все бабы бритые. Называется «гламур».
* * *
В воскресенье в Кузьминское приехали в девятом часу, на двух санях, с гармонью и с визгом.
Визжала, правда, одна Пелагея, но за четверых. Горелов наяривал на гармони «Барыню», Жаров в санях рычал, коза блеяла голосом Стрижова, и в тёмном селе, где полицейская управа светилась всеми окнами, эту музыку было слышно за версту. У крыльца управы стоял часовой, пьяный. Он узнал Пелагею, заорал «тётка Пелагея приехала!», и из дверей высыпали полицаи, человек пять, тоже пьяные, в распахнутых шинелях, с кружками. Ряженых встретили хохотом и повели в дом.
Внутри было жарко, накурено, пахло самогоном, луком и мокрыми овчинами. За длинным столом сидело человек пятнадцать, и во главе стола сидел Ерохин, толстый, красный, в немецком кителе поверх вышитой рубахи. Рядом с ним сидел человек, которого Шатров не ждал. Немец. Не офицер, унтер. Белый маскировочный балахон был сброшен на спинку стула. На немце серо-зелёная куртка непривычного покроя, мешковатая, с широкими карманами на груди, какой Шатров у немецкой пехоты не видел.
Перед немцем стояла полная кружка. Он не улыбался, разглядывал ряженых. Шатров узнал куртку: такую носили немецкие парашютисты. Такие были на фотографии с Крита.
Горелов играл, Пелагея ставила бутыли. Шатров приплясывал с лопатой, продвигался вдоль стены к