Десант. Купол - Андрей Вершинин
— И мне нужен. Мне патроны нужны. У меня на человека по полтора диска.
— А у меня на человека по одной шашке, — сказал Буряк. — Шашкой склад не возьмёшь. Пулемёт у меня один, и к нему лент на полчаса. Ну, так что ты предлагаешь, парашютист?
Шатров присел на корточки и стал рисовать на снегу. Станция, пакгаузы, водокачка, дом станционного смотрителя, где жила охрана. Всё это он знал со слов Луки Ефимыча, который неделю возил со станции немецкие обозы и знал там каждый столб. Рисовал он минут десять, и всё это время Буряк смотрел, жевал сардину и молчал, а Сивоконь, подъехавший послушать, в какой-то момент перегнулся с седла, заглянул в схему и присвистнул.
— Это что ж, лейтенант, ты их сразу и спереди, и сзади, и сбоку? Ну ты метель. Налетел, намёл, и нету. — Он хмыкнул. — Метелин. Метель, стало быть. Товарищ капитан, у них командир как буран.
Буряк не ответил. Он доел сардину, облизал пальцы и сказал:
— Сегодня ночью и пойдём.
* * *
Ночью было минус тридцать два, и Кулешов, лёжа за поленницей в ста пятидесяти метрах от станции, считал вслух, чтобы не уснуть.
Кулешов считал звёзды над водокачкой, шпалы, окна в доме смотрителя. Сбивался и начинал заново. Шатров проверил часы. Пока рано.
Станция лежала перед ними в лунном свете. Два пакгауза, длинные, кирпичные, с железными воротами. Между ними стога сена под брезентом, горы мешков, тоже под брезентом, и штабель бочек у самого пути. Водокачка. Дом смотрителя, в окнах которого теплился жёлтый свет, и над трубой стоял дым столбом. У ближнего пакгауза, в обложенном шпалами и мешками окопе, торчал ствол пулемёта.
Часовых было трое, они ходили вдоль пакгаузов туда и обратно, втянув головы в воротники, и каждый раз, доходя до дома смотрителя, задерживались у крыльца на лишние полминуты. Отряд лежал вокруг. Жора со своим пулемётом у водокачки, напротив крыльца. Стрижов с пятёркой за дальним пакгаузом, у телефонного столба, откуда провод уходил вдоль пути на Вязьму. Пыжов с остальными у ближнего пакгауза, за поленницей. Эскадрон Буряка стоял в лесу за полем, в километре, и ждал ракеты. План был в три хода. Первой миной Кулешов бьёт по пулемётному окопу. Жора кладёт очередь по крыльцу, чтобы никто из дома не вышел. Стрижов режет провод, Пыжов с группой кидается к пакгаузам. И тогда, по красной ракете, в ворота станции с поля влетает эскадрон, и дальше всё решает шашка и темп.
Часы у Шатрова, трофейные, с фосфорными стрелками, показывали без пяти пять, и он повернулся к Кулешову.
— Серафим. По окопу.
Кулешов перестал считать и нажал на спуск.
Мина разорвалась в окопе. Пулемёт опрокинуло вместе с мешками. Окна дома смотрителя погасли. Шпак ударил по крыльцу. Шатров пустил красную ракету. Пыжов с группой побежал к пакгаузам. С поля донёсся топот, за ним — крик. Эскадрон шёл к станции.
Всадники влетели в ворота. Первый срубил часового у пакгауза. Второй упал вместе с конём: из дома смотрителя ударил автомат. Сивоконь проскочил на крыльцо, вломился в сени. Оттуда донеслись выстрелы.
Немцы прыгали из окон в белье, бежали через пути к лесу. Через восемь минут бой стих. С запада дважды гуднул паровоз. Все обернулись. От семафора подходил поезд: паровоз, два товарных вагона, впереди них платформа, обложенная мешками. На платформе поворачивалась счетверённая двадцатимиллиметровая зенитка. Шатров вскочил.
— Буряк! — заорал Шатров, но Буряк был где-то у пакгаузов и не слышал. — Кавалерию с путей! Все с путей!
Зенитка ударила. Сначала по водокачке, наугад, и от кирпичей полетела красная пыль. Потом по двору станции, длинно, веером, и там, где проходила очередь, взлетали фонтаны снега, щепки и что-то тёмное. Конь без всадника, обезумев, пронёсся мимо поленницы и исчез в лесу. Эскадрон рассыпался, конники кинулись за пакгаузы, прятать коней, и прятались правильно, за кирпичными стенами, но зенитка била по воротам и по крышам, и сверху на коней сыпались щепа, черепица и рваное железо.
— Серафим! По платформе. Три мины.
— Три не хватит, товарищ лейтенант! — Кулешов уже разворачивал миномёт, не вставая, волоча плиту по снегу. — Это движущаяся цель. Она стоит, но паровоз может тронуть. На три нужна вилка и попадание. А у меня нет вилки.
— Бей тем, что есть, Серафим.
Первая мина перелетела пути. Вторая разорвалась у паровоза, его окутало паром. Третья — между путём и платформой. Зенитку засыпало снегом и щебнем. Она смолкла на секунду и снова ударила. Кулешов опустил руки, посмотрел в ящик. Мины кончились.
Из-за поленницы выполз Пыжов. Волок деревянный ящик. Шапка съехала набок, лицо в копоти. Подтолкнул ящик к Кулешову.
— Товарищ лейтенант. В пакгаузе нашёл. Немецкие. Мины миномётные. Там их штабель, до потолка. Только они, это, восемь-один. А у нас восемь-два. Я не знаю, лезут или нет.
Кулешов взял немецкую мину, повертел в руках.
— Лезут, — сказал Кулешов. — Товарищ старшина, я вас люблю. Восемьдесят один в восемьдесят два лезет. Обратно нет. Обратно не лезет, а к нам лезет. Это ж все знают!
— Все знают, — согласился Пыжов, хотя, судя по лицу, узнал об этом только сейчас. — Сколько надо?
— Все, — сказал Кулешов и опустил мину в ствол.
Кулешов подавал мины одну за другой. После пятой зенитка замолчала. После седьмой загорелись мешки на платформе. На девятой паровоз дал задний ход, потащил платформу к семафору.
Кулешов проводил его ещё тремя минами, уже для порядка, потом сел на снег и снял очки, и руки у него тряслись так, что очки прыгали.
* * *
Со станции вывозили до полудня.
Вывозили на санях, на конях, в мешках, на волокушах, на себе. Сено и овёс грузили на сани эскадрона, и кони, не дожидаясь, пока их распрягут, совали морды в мешки и ели, и ездовые не мешали им, потому что никто в эту минуту не смог бы помешать коню, который жевал хвою.
Буряк ходил среди саней, хлопал коней по шеям. Эскадрон потерял четверых: троих от зенитки, одного у крыльца. Ещё шесть коней.