Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Шёлк спрячьте получше.
— Шёлк я, сынок, так спрячу, что его сам Господь Бог только на Страшном суде найдёт. — Она вдруг перекрестила его, быстро. — Иди. Иди уж, командир. Живы будете, заходите. Самогон у меня хороший, сами знаете.
Шатров знал: самогон у Пелагеи был из свёклы и чего-то ещё, о чём она не рассказывала, и раненые после стакана переставали стонать и начинали петь, что Шура считала побочным эффектом, а Пыжов главным.
Шли всю ночь. Бэтээр тянул большие сани с шестью ранеными и шёл легко, не замечая груза. Две лошадки полицаев, которых отряд за сутки успел окрестить Кузей и Мусей, тянули малые сани с миномётом, патронами и едой, и на каждом подъёме останавливались, и их приходилось подталкивать сзади. Трое раненых ехали на волокушах, и волокуши тянули по двое, сменяясь каждые полчаса. Шатров шёл впереди, с картой Пелагеи на обоях в планшете, и вёл отряд на северо-запад, к дороге, которая вела от станции к фронту. Туда, где каждое утро, по словам Пелагеи, проходил немецкий обоз.
Ночь стояла ясная, морозная. Шатров сверял направление по звёздам. Отряд растянулся; он останавливался на поворотах, ждал последних волокуш.
У Озеречни собиралась бригада. Километров двадцать отсюда. Сейчас и там шли по снегу. Шатров поднял голову: при такой луне колонну будет видно с воздуха.
К шести утра отряд лежал в ельнике над дорогой, в двухстах метрах от неё, и дышал в воротники.
Шуру, раненых, Кулешова и двух бойцов оставили в овраге. Натянули купол, развели маленький костёр в ямке. С дороги огня не видно. Кулешов сидел у саней с миномётом и четырьмя минами. Шатров запретил ему стрелять без приказа.
* * *
Обоз показался в начале восьмого, когда небо на востоке позеленело, а на западе ещё висели звёзды.
Сначала услышали полозья, упряжь, кашель. Потом вышли передние сани: два немца в тулупах, между ними пулемёт. За ними ещё тринадцать. На каждых — ездовой из Сокольников, почти на каждых — немец с винтовкой. На предпоследних высокий груз под брезентом. На последних трое курили.
— Шестнадцать немцев, — шепнул рядом Стрижов. — Или семнадцать. Вон тот, на пятых, спит.
— Спит, это хорошо. Пусть спит.
Шпак взял на прицел передних. Жаров ждал под мостиком с последней шашкой — отсечь хвост. Остальные держали солдат на санях. Шатров трижды повторил: лошадей и ездовых не трогать.
— Как же по немцу стрелять, если он на санях, а по саням нельзя? — спросил Шпак.
— Не можешь — отдай пулемёт Стрижову.
Жора больше не спрашивал.
Передние сани поравнялись с опушкой.
— Мужики! — заорал Шатров во весь голос, вскакивая на колено. — Ложись в снег! Свои!
И Жора ударил.
Ездовой передних саней скатился с облучка в сугроб. Остальные попрыгали следом. Немцы остались над поклажей. Первые очереди сбили почти всех.
Пулемёт с передних саней выстрелить не успел. Лошади рванули, но недалеко: в оглоблях, без ездовых, с вожжами, брошенными на снег, они проскакали десяток метров, упёрлись в сани впереди, встали и затоптались, храпя и косясь на опушку. Последние сани, с тремя курившими, развернулись поперёк дороги, и под ними, под мостиком, лопнула шашка Жарова. Сани подбросило и опрокинуло вместе с курившими.
Всё это заняло меньше минуты. А потом проснулся немец, спавший на пятых санях.
Он вскочил из снега. Увидел бегущих с опушки бойцов и бросился к предпоследним. Залёг за брезентом, выстрелил. Вторая пуля чиркнула Стрижову по рукаву.
— Гранату! — крикнул кто-то.
— Отставить гранату! — крикнул Шатров, потому что за секунду до этого ветер задрал край брезента, и под брезентом он увидел то, что увидел. — Отставить! Не стрелять по саням! Бочка!
Под брезентом — две железные бочки, серые, с белыми буквами. Немец стрелял из-за них. Наши прижались к снегу, ждали приказа. Пуля прошла над головой Шатрова. Он вдавил подбородок в воротник.
— Товарищ лейтенант, — произнёс Жора, лежавший метрах в пяти. — Он же нас всех так перестреляет. Из-за бочки.
— Не перестреляет. Стрижов! Обойди его справа по кювету. Жора, как Стрижов доползёт, дай очередь поверх бочки, в воздух. Чтобы он голову опустил. Только поверх, Жора, поверх, я тебя прошу как родного.
Жора дал очередь выше бочек. Немец пригнулся. Стрижов уже подполз по кювету к саням. Поднялся, выстрелил дважды. За бочками затихло.
— Всё, — сказал Стрижов, стоя у саней и разглядывая рыжую полосу на рукаве. — Маскхалат попорчен, товарищ лейтенант. Это за счёт бочки или за мой?
На дороге мужики вставали из сугробов по одному, отряхиваясь, и первым делом шли к своим лошадям. Лошадей побило две. Одна лежала в оглоблях третьих саней, и над ней стоял на коленях молодой парень, совсем мальчишка, в отцовском тулупе, и гладил её по морде, по заиндевевшей чёлке, и говорил ей ласковое, и никто его не трогал.
Остальные двенадцать были целы, храпели, косили глазами, но стояли. Пыжов прошёл вдоль обоза от головы до хвоста, приподнимая брезенты, заглядывая в мешки и ящики, и с каждыми санями лицо у него делалось всё светлее, пока не стало совсем праздничным. Жаров пришёл от мостика, волоча за собой провод, и доложил, что последнюю шашку истратил и что ему теперь нечем жить.
Немцев собрали и сосчитали: пятнадцать. Шестнадцатый, с последних саней, ушёл лесом, и Стрижов за ним не пошёл, потому что Шатров не пустил. Сейчас было важно уйти самим, и уйти быстро, пока со станции не выслали погоню, и через двадцать минут обоз, развернувшись, уже сворачивал с дороги на лесную просеку.
* * *
К вечеру ушли в сосновый бор, на пять километров от дороги. Развели три костра. До станции — семь километров. Пыжов открыл трофейные ящики.
Утром у них было двадцать восемь человек, двое саней и четыре волокуши. Теперь — шестнадцать саней, пятнадцать лошадей. Раненых уложили на солому, укрыли тулупами и брезентом. В обозе нашли муку, крупу, консервы и овёс. Ещё три ящика Пыжов вскрыл лично.
Французский коньяк