Десант. Купол - Андрей Вершинин
Шатров посмотрел в окно. Там, за стеклом, в густой синей темноте, лежал склон бугра, по которому они въезжали в Гридино, пологий, ровный, открытый на восемьсот метров, до самого леса. Хорошее поле, чтобы наступать. Скверное, чтобы обороняться, если нечем.
— Серафим, — сказал он, не оборачиваясь. — Сколько времени тебе надо на расчёты?
— К утру, — ответил Кулешов из угла.
— Хорошо. Пыжов, сколько в деревне вёдер?
Глава 4
Лёня Вишняков раскачал колокол гридинской церкви с третьей попытки. Тот молчал с тридцать седьмого года.
Язык примёрз к бронзе. Лёня повис на верёвке, дёрнул. Сверху стукнуло, посыпался снег. Дёрнул ещё — язык отошёл, но до края не достал. На третий раз колокол ударил. С берёз взлетели вороны. Бабы у колодца перекрестились.
Лёня высунулся из проёма, улыбнулся Шатрову.
— Т-т-товарищ л-лейтенант! П-п-п…
— Работает, вижу. Теперь давай, как договорились. Третий ориентир.
Лёня исчез в проёме, и колокол ударил три раза, чисто, с ровными промежутками. У миномёта, который стоял за Пелагеиным двором на утоптанной до льда площадке, Кулешов поднял голову, сверился с записями на обоях и сказал: «Три, берёза с развилкой, прицел такой-то».
Колокол ударил пять раз.
— Пять, копна у ручья, — сказал Кулешов.
Шатров стоял между колокольней и миномётом, проверял, слышат ли друг друга. Телефона не было. В найденной рации замёрзло питание. Лёня второй день носил батареи за пазухой, пока без толку.
С колокольни не докричишься. Лёня ещё и заикался: «огонь» выговаривал секунд пять. Зато морзянку выстукивал без запинки. С колоколом справился тоже.
Кулешов за ночь разбил весь склон на двенадцать ориентиров, промерил до каждого расстояние стропами, разбитыми на метры, и рассчитал данные. Номер ориентира — число ударов. Один удар после паузы — огонь. Два после паузы — перенос на пятьдесят вперёд. Остальное Кулешов обещал держать в голове.
— У нас в Ростове, — сказал Жора Шпак, задрав голову на колокольню, — дьякон так же в церкви звонил, когда милиция шла. Там жили на Богатяновке ребята, у них это сигнал был.
— Ты, Жора, про Ростов хоть раз можешь правду сказать? — спросил Стрижов.
— Я только правду и говорю. Это Ростов такой, что правда там на враньё похожа.
За ночь Шатров дважды обошёл позиции — в полночь и в четыре. Проверил сектора, запасные диски, пути отхода. На околице задержался, глядя на склон.
Метелин в самолёте рассказывал про мамины пироги. Надо узнать, откуда он родом, прежде чем спросят самого Шатрова. В Озеречне собиралась бригада. Там тоже не спали, считали патроны.
В прошлой жизни осталась дочь. Двадцать три года. За двадцать лет видел её раз десять, всегда в штатском. С её матерью развёлся, когда дочь ещё не ходила.
Потом с колокольни спустился Лёня, по нужде, и попросил закурить, и заикался так долго, что Шатров отдал ему кисет целиком, чтобы не мучиться. Потом пошёл снег, мелкий, сухой, и Шатров вернулся в избу, так и не додумав про дочь.
Две ночи бабы носили воду. Шатров попросил Пелагею. Она взяла коромысло, два ведра и пошла к околице. Остальные потянулись следом.
Черпали из трёх колодцев и проруби. Передавали вёдра по цепочке, заливали удобный подъём в деревню. При морозе под тридцать вода замерзала слоями. К рассвету первого февраля полтораста метров склона покрылись льдом.
Под утро пошёл лёгкий снег и припорошил его сверху тонко, по щиколотку. Шатров, проверяя, спустился по склону сам и на полпути сел на задницу и съехал до самого низа, под хохот часовых. Снизу он поднимался двадцать минут, на четвереньках, цепляясь ножом.
— Годится, — сказал он, поднявшись. — Пыжов, запиши бабам благодарность.
— Куда записать, товарищ лейтенант?
— В сердце, старшина. Бумаги у нас нет.
Пыжов записал в сердце и выдал каждой бабе по сухарю из своего неприкосновенного запаса, о существовании которого до той минуты знал только он сам.
* * *
Немцы пришли в десятом часу, с запада, от станции, и пришли всерьёз.
Сначала на опушке, в восьмистах метрах, появились сани, много саней, штук двенадцать, и с них посыпались фигурки в белых накидках. Потом фигурки развернулись в цепь, две цепи, одна за другой, и цепи пошли по полю к бугру.
Шатров смотрел на них из-за плетня на околице и считал. Выходило человек сто, может, чуть больше. Два пулемёта. На санях, отставших у опушки, короткое и толстое, наверняка ротный миномёт. Рота с усилением. Против двадцати девяти человек, из которых шестеро лежали в избе у Пелагеи, и против патронов, которых, если считать честно, было по три диска на автомат и по две обоймы на винтовку.
— Жора, — сказал Шатров. — Ты сегодня жадный. Понял? Ни одной очереди больше пяти патронов.
— Товарищ лейтенант, я ж ростовский. Мы жадные только до чужого.
— Сегодня всё чужое. Сегодня немецкое.
Цепи дошли до подножия бугра.
Передняя цепь пошла вверх. Один поскользнулся, упал, съехал вниз и сбил соседа. Ещё двое рухнули. Немец встал на колено, попытался ползти. Под снегом был гладкий лёд; сапоги с гвоздями не держали. Цепь остановилась, люди сбились в кучи.
— Лёня! — крикнул Шатров, не оборачиваясь. — Четыре!
Четыре удара. Пауза. Один. За дворами хлопнул миномёт. Мина разорвалась у сломанной ели, посреди сбившихся немцев. Кулешов сверился с данными на обоях, поправил прицел.
Колокол бил снова и снова. Шпак ругался, обрывая очереди на пяти патронах. С опушки отвечал немецкий пулемёт: щепа летела от плетня, Шатров прижимался к земле. Стрижов перебегал вдоль околицы, менял позицию. Между избами начали рваться мины. Бабы выглядывали из-за углов. Пелагея с коромыслом загоняла их обратно. Немцы трижды шли на бугор. Падали, скользили вниз, снова собирались у подножия.
Один раз они всё-таки вылезли. Слева, где огороды крайних изб спускались к склону уступами, бабы льда не лили, потому что там стояли плетни и таскать вёдра через плетни было неудобно. Туда-то, прижимаясь к плетням, выбралось человек пятнадцать.
Пыжов заметил их первым. Заорал, бросил гранату через плетень. Ещё двое бросили следом. Шатров прибежал под разрывы и немецкие крики. Из дыма выскочил рослый немец с винтовкой, без каски. Уши почернели от мороза.
Немец поскользнулся на утоптанной тропе, упал на колено. Шатров дал очередь. За ним выскочил второй, третий. Он стрелял, пока проём не опустел. За плетнями затихло. Уцелевшие