Десант. Купол - Андрей Вершинин
Ефрейтор Жора Шпак, маленький, чернявый, с пулемётом, который был ему по плечо, выслушал задачу, сплюнул и спросил:
— Товарищ лейтенант, а если он, гад, коня признает, а вас не признает?
— Ночью, в тулупе, на морозе? Я для него пять минут как родной.
— У нас в Ростове, на Богатяновке, — произнёс Жора, — один так же на базар приехал на тёщиной лошади. Лошадь все признали, а его нет. Так его тёщина же родня и побила, прямо в оглоблях.
— Шпак, — сухо произнёс Шатров. — Мы не на Богатяновке. Здесь родня стреляет.
Бойцы хмыкнули. Второй номер Шпака, Сенька Кудрявцев, спрятал улыбку в рукавицу.
К Гридину подъехали без двадцати шесть. Луна села. На пологом бугре темнели избы, из труб шёл дым. У крайней избы, под навесом, стояла бочка с углями. Часовой в бабьем платке поверх шинели притоптывал рядом. Услышав сани, повернулся.
— Ива-ан? — крикнул он. — Nochmal zwei? Gut, gut…
Шатров невнятно пробурчал в воротник тулупа, придержал Бэтээра у самой бочки и слез.
Часовой шагнул к саням посмотреть на пленных. Смотрел он недолго.
У школьного крыльца оказалось двое. Второй заметил бойцов под окнами и закричал. Шпак срезал его очередью, но из школы уже ответили. Тройки бросили гранаты. Рвануло, посыпались стёкла. Из двух окон ударили в темноту.
Шпак держал крыльцо и ругался. В правом крыле школы занялось пламя — зацепили печку или лампу. Через минуту начали рваться патроны. Немцы полезли из окон с другой стороны, под огонь второй тройки. Шатров залёг у плетня и бил короткими. В горящей школе трещал боекомплект, который они рассчитывали забрать.
Со стороны амбара ударили два выстрела, и через секунду Пыжов, невидимый в темноте, заорал на всю деревню голосом, для которого не нужна была никакая рация:
— Амбар наш! Четверо живые! Один без валенок!
Через пятнадцать минут стрелять перестали. Школа освещала деревню. У крайних изб Шатров заметил всадника в исподнем и сапогах. Тот обхватил шею неосёдланной лошади и ускакал к дороге. Стрижов дал две очереди. Всадник пригнулся, удержался.
— Догоню, — сказал Стрижов и уже разворачивал лыжи.
— Отставить. Лошадь по дороге быстрее тебя.
— Так он же голый! Он же через версту замёрзнет!
— Он замёрзнет через десять вёрст, — сказал Шатров. — А до гарнизона на станции ему, думаю, семь.
* * *
Изба, куда Шатрова привела хозяйка, была самая большая в деревне, с высоким крыльцом и резными наличниками, и в ней жил унтер-офицер. Жил, судя по всему, неплохо. На столе под вышитым полотенцем стояла початая бутылка шнапса и тарелка с нарезанным хлебом. А в печи, когда хозяйка отодвинула заслонку и ухватом вытянула чугун, оказалась курица с картошкой, томлённая с вечера на утро, горячая до сих пор, с таким запахом, что у всех, кто стоял в дверях, заходили кадыки.
— Господину унтеру к завтраку, — сказала хозяйка, ставя чугун на стол. — Велел, чтоб к семи горячее было. Так уж вы, товарищи, кушайте. Раз уж господин унтер нынче не придёт.
Хозяйку звали Пелагея. Под шестьдесят, длинное строгое лицо. Пока бойцы толпились в дверях, она пошла готовить место раненым.
Пелагея укладывала раненых на полати и лавки, грела воду. Шура успевала только подхватывать её распоряжения. Двое бойцов таскали чугуны и тряпки. Обмороженного Шура усадила на лавку, принесла из сеней снег и начала тереть побелевшие щёки.
— Отставить, — сказал Шатров. — Снегом не надо.
Шура подняла на него глаза.
— Это почему ещё не надо?
— Потому что снег рвёт кожу и остужает ещё больше. Тёплой водой, чуть тёплой, как для младенца. Потом сухую повязку. Растирать не надо ничем.
— Это вас где так учили, товарищ лейтенант?
— В госпитале. — Шатров вспомнил полевой курс, который читал им в Рязани пожилой медик-подполковник, всю жизнь проживший на Севере, и его присказку. — Есть такая немецкая поговорка: кто снегом трёт, тот без пальцев живёт.
— Немецкая? — Шура прищурилась. — А у немцев-то, небось, все пальцы на месте. Они вон по избам сидят.
Шура отставила снег и велела Пелагее разбавить воду. Через пять минут уже сама отчитывала бойца, который полез обмороженными руками к печи. Шатров отошёл.
Пыжов закончил обход трофеев. Из-под обвалившейся стены школы вытащил четыре винтовки, пулемёт с погнутым стволом и коробку патронов. Остальное сгорело. В сенях Пелагеи нашлась заначка унтера: ящик консервов, галеты, кофе и пять брикетов с немецкой надписью.
— Шмальцфляйш, — прочитал Пыжов по складам и понюхал банку, не открывая. — Это, товарищ лейтенант, я вам скажу, серьёзная вещь. Это свиное. С жиром. Я такое под Бобруйском у них брал, в июле. На морозе — генерал.
— А патронов сколько, старшина? Всего, на всех?
Пыжов перестал нюхать банку и назвал цифру. Шатров пересчитал. На десять минут боя. На пятнадцать — если Шпак будет экономить.
Он жадничать не умел.
— Вот так, значит, — произнёс Шатров. — А немец на лошади ускакал, и на станции он будет к обеду. К вечеру они нас тут пощупают, к утру придут всерьёз.
— Уходить надо, — сказал Пыжов, и это прозвучало не вопросом.
— С пятью лежачими? На одном коне? — Шатров глянул в окно, за которым в сером свете проступал заснеженный склон бугра, по которому они полтора часа назад поднимались к деревне. — Нет, старшина. Сначала патроны. Грузы бригады лежат по лесам, их никто не собрал. А раз не собрали мы, собирают они.
Пелагея, проходя мимо с чугуном, остановилась и поставила чугун на край стола.
— Грузы ваши, — сказала она. — Полицаи вторую ночь по лесам возят. Мешки такие, зелёные, на ремнях. Два дня возят в Гридино, а отсюда унтер на станцию гонит. Я вам скажу, где они лежат, какие ещё не свезли. Мне бабы всё рассказывают. — Она перевела глаза на сани под окном, в которых поверх соломы белели скатанные купола, и лицо у неё стало задумчивое и деловое. — А вот это что у вас, товарищ командир, в санях? Шёлк, никак?
Шатров посмотрел на сани, затем на Пелагею. Пыжов незаметно задвинул ногой под лавку ближайшую банку шмальцфляйша.
Глава 3
Торговалась Пелагея так, что Шатров на втором часу переговоров всерьёз пожалел, что его не учили этому в академии.
Накануне