Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Однако всё когда‑то заканчивается, и наши, так сказать, игры тоже подошли к концу. «Ну и ну, — недаром говорят: в тихом омуте черти водятся», — подумалось мне, когда я, тихонько прикрыв за собой дверь процедурного кабинета, направился в свою палату по облезлому линолеуму.

Выходные тянулись, казалось, бесконечно, и вот наконец наступил долгожданный понедельник. Я ждал его так, будто мне предстояло не просто выписаться из больницы, а отправиться в кругосветное путешествие.

Живот всё ещё побаливал, особенно при резком повороте или неудачном потягивании, но первые дни после операции уже вспоминались как страшный сон.

Под повязкой то и дело чесалось, и у меня временами возникало дикое желание сунуть туда руку и хорошенько там всё расчесать. Однако здравый смысл подсказывал, что всё это закончится плохо, поэтому приходилось тупо терпеть.

В субботу приезжали родители. Привезли зимнюю одежду, чтобы мне было в чём ехать домой, а я отдал им гитару. Ну не тащить же мне её самому, тем более лечащий врач Арсений Палыч строго‑настрого запретил поднимать тяжёлое ближайшие две недели.

Правда, видел бы он, чем мы занимались в процедурке с Викой и как нарушали его предписания последние две ночи, пока она дежурила! Но это так, к слову.

Отец собирался взять отгул и приехать за мной лично. Говорил об этом с таким серьёзным видом, словно мне предстояло добираться домой пешком через всю Сибирь, а не проехать несколько остановок на метро.

— Па, чего ты переживаешь? Я уже нормально хожу. Тут делов‑то — до дома доехать, — настаивал я.

— Всё равно лучше бы я тебя сам забрал, — не отступал батя.

— Да что со мной случится? — усмехнулся я. — Ну в самом деле, не потеряюсь же я по дороге домой.

Отец ещё немного поворчал, но в конце концов сдался.

Сегодня утром меня в последний раз осмотрел лечащий врач, немного поцокал языком, после чего протянул мне эпикриз. Оставалось только поставить на нём печать и подпись главврача.

Где находится её кабинет, я уже знал, поэтому, долго не раздумывая, спустился вниз, прошёл мимо раздевалки и свернул в тот самый закуток, где мы с Танькой когда‑то весьма страстно обменивались слюнями. Воспоминание было настолько свежим, что я даже невольно усмехнулся.

Постучал в дверь.

— Войдите.

— Доброе утро. Мне вот здесь печать и ваш автограф, — сказал я, протягивая ей документ на выписку.

Главврач молча пробежалась глазами по эпикризу, достала печать, поставила её в нужном месте и расписалась.

— Спасибо, — сказал я и, не задерживаясь, ретировался из её кабинета.

Вот и всё. Ещё несколько минут — и надоевшая больница останется где‑то далеко в прошлом.

Вернувшись в палату, я сбросил больничную пижаму на койку, натянул свою одежду и принялся раздавать мужикам всё то, что мне натаскали из соседних палат после моих гитарных концертов. Тумбочка быстро опустела, зато у каждого из них прибавилось всякой снеди на несколько дней вперёд.

Когда с подарками было покончено, я на прощание пожал всем руки. Фёдор Павлович неожиданно протянул мне клочок бумаги с номером телефона.

— Ты, Лёшка, звони хоть иногда, — сказал он. — Как человек ты мне понравился. Честный, несгибаемый, и, самое главное, не гнилой, как многие. Может, когда‑нибудь встретимся, посидим, вспомним былое.

Под «былым» он, вероятно, имел в виду исключительно больницу, но звучало всё равно солидно.

— Обязательно, — пообещал я. — Тем более ближайшие три месяца я абсолютно свободен и определённо буду сидеть дома, пока не выпишут.

— Вот и позвонишь, — огладив свои усы, хмыкнул он.

— Договорились, — мы хлопнули по рукам.

Я ещё раз кивнул на прощание мужикам, поправил на плече почти пустую сумку и, выдохнув, направился к выходу. За эти дни больница успела мне осточертеть настолько, что, выходя за дверь, я поймал себя на совершенно детском желании оглянуться и проверить, не передумали ли меня выпускать.

Не передумали.

Я шагнул наружу и впервые за последние несколько дней вдохнул полной грудью. Свобода, оказывается, пахла совсем не так, как я себе её представлял. Но после больничного колорита даже обычная улица с её запахами казалась настоящим курортом.

Дорога до дома заняла чуть больше сорока минут. Ехать было не то чтобы тяжело, но живот периодически напоминал о себе, особенно когда автобус дёргался на ухабах. Однако до дома я всё‑таки добрался без приключений.

И вот наконец я стоял у родной двери и вжимал пальцем дверной звонок.

Внутри сразу кто‑то зашуршал, послышались торопливые шаги, а спустя несколько секунд дверь распахнулась.

На пороге стояла бабуля.

Увидев меня, она на секунду замерла, а потом буквально набросилась с объятиями.

— Лёшенька! Ну наконец‑то! Вернулся!

Она принялась обнимать меня, целовать в обе щёки и причитать, что я совсем исхудал и какой бледный стал.

— Бабуль, ну хватит, я уже дома, — засмеялся я, пытаясь увернуться от очередного поцелуя. — Живой и почти невредимый.

— Почти, — тут же с укоризной покачала головой она, осторожно погладив меня по плечу. — Пойдём, давай, нечего тут на пороге стоять.

Не успел я сделать и пары шагов, как из комнаты вылетела Ирка.

— Лёшка!

Мелкая с разбега вцепилась мне в ногу, а потом потребовала:

— Возьми меня на ручки!

— Иди сюда, разбойница, — рассмеялся я.

Подхватив сестрёнку на руки, я тут же поморщился — в животе неприятно кольнуло.

— Ой, — бабушка сразу насторожилась. — Лёша, больно?

— Да ерунда, бабуль. Зажило уже почти всё.

Я повернулся к Иришке и спросил:

— А почему моя маленькая принцесса не в садике?

— Карантин у них, Лёш, — пояснила бабушка, закрывая за мной дверь. — Вот и сидим теперь вдвоём, кукуем. За этой егозой глаз да глаз нужен.

Она покачала головой и с притворным возмущением посмотрела на Ирку.

— Я давеча хотела щи на обед сварить. Поставила всё, собралась картошку с балкона принести, только отошла. Возвращаюсь, а морковки нет.

Ирка тут же отвела глаза.

— И где, спрашивается, эта морковка? — продолжила бабушка.

Потом сама же и ответила:

— В ванной нашла. Сидит там,