Системный тактик 2 - Макс Крынов

— Я пони…

— До тебя у нас был ребенок, — одновременно со мной сказал отец.

Я застыл.

— Что?

— У нас была дочь. Она прожила три дня.

В кабинете стало оглушительно тихо. Даже головная боль, до этого настойчиво пульсировавшая в висках, отступила куда-то на задний план. По спине поползли мурашки размером со слона. Хотелось сказать что-нибудь, но все возможные слова выглядели жалкими и неуместными.

«Мне жаль»? А кому не жаль? «Я не знал»? Очевидно, что не знал.

— Мира месяц не вставала с кровати, — продолжал Эдвин. — Почти не разговаривала. Ее кормили с ложки, а она смотрела и смотрела в потолок. Я сидел рядом с ней часами. Говорил с ней, рассказывал о делах, о погоде, о людях, о цветах в саду… о чем угодно, лишь бы говорить с ней. Потом она встала, вернулась к жизни, но в ней тогда что-то сломалось.

Отец говорил медленно и неохотно. Подозреваю, эту историю он уже рассказывал Корбину однажды, а теперь был вынужден повторять.

— Когда родился ты, она решила, что больше не позволит миру забрать ее ребенка. Любой твой кашель становился угрозой. Любая слабость — предвестником потери. Любой риск сразу превращался в личного врага твоей матери. Ты называешь ее заботу всеобъемлющей, и это верно. Но она выросла не из глупости и не из желания управлять тобой, просто одного ребенка она уже потеряла.

Мне стало ужасно стыдно за всю снисходительность и иронию по поводу гиперзаботы Миры.

А еще я теперь окончательно понял: я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу признаться Эдвину и Мире, что второго ребенка они тоже потеряли. Что Корбин, которого Мира спасала от всего мира, уже ушел. Что на его месте совершенно чужой человек. Это их уничтожит. Мира, пережившая смерть дочери, не переживет известие, что сын тоже исчез.

До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.

Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.

Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.

У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.

Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…

На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».

При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.

Я вспомнил, как Мира смотрела на меня после срыва. Не как на подростка, пережившего опасный магический инцидент, а как на чудом не потерянного младенца. Тогда меня это раздражало. Теперь раздражало тоже, но к эмоциям добавилось и понимание ее мотивов.

В этом мире психологов не было. Были лекари тела, лекари каналов, духовники, подруги, священники, наставники, молитвы и советы в духе «потерпи, время лечит».

Я не смогу вылечить Миру. У меня нет нужного образования, знаний и, будем честны, права лезть в ее душу. Но это не значит, что нужно сдаться ее страху. Сострадание не обязано становиться капитуляцией. Можно признавать боль человека и при этом не позволять этой боли управлять его жизнью.

Я лег на кровать, уставился в потолок и поймал себя на мысли, что не знаю имени той девочки, моей сестры, прожившей три дня.

Не знаю даже, было ли у нее имя.

Может, Мира успела назвать ее. Может, Эдвин запретил произносить имя, чтобы жена не тонула в нем снова и снова. Может, Корбин знал и забыл из-за срыва. Память молчала.

Что делать с матерью?

В ближайшее время я точно не буду говорить ей о классе. Нужно обставить разговор и приподнести информацию так, чтобы она услышала не «я когда-нибудь пойду за Арку, где меня убьют», а что-то более радужное и приближенное к реальности.

Я зевнул и почувствовал, как слипаются глаза.

Как хорошо, что мне не обязательно придумывать что-то сейчас. Как приятно отложить этот разговор на потом.

Сквозь неплотно сведённые тяжёлые шторы пробивались лучи солнца. Полоса пересекала ковёр, край кровати и носок моего башмака, который я вчера сбросил на пол, не озаботившись даже тем, чтобы поставить их аккуратно — было не до того.

Судя по всем, утро уже давно перестало быть ранним. В комнате смешались запахи пепла из камина и горького настоя из коры и мяты. На языке до сих пор держался древесный привкус лекарства, словно я выпил его не вчера, а минут десять назад.

Головная боль утихла. Хоть здесь без изменений — за ночь организм достаточно восстановился.

За стенами жил огромный дом. Где-то внизу закрыли дверцу печи, по мостовой прошёл экипаж (дробный грохот колёс по брусчатке на несколько секунд проник сюда, вода в стакане на столике задрожала), затем в коридоре протяжно скрипнула половица. Шаги приблизились неторопливо, без воровской осторожности или хозяйской уверенности. Некто остановился за дверью, после чего раздались два аккуратнных удара костяшками.

— Господин Корбин? — тихо позвал Томас. — Лорд