Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Были годы школьные, детские печали,

Были танцы бальные в физкультурном зале.

Были в поле лагеря, и серьёз, и шалость,

Много снега стаяло, много и осталось…

«Первый снег» ВИА «Коробейники» 1981 год

Я взял последний, затихающий аккорд и заглушил струны гитары ладонью.

— Какая интересная песня! — восторженно выдохнул кучерявый. — Алексей, вот ты сейчас просто посмотрел в окно — и тут же раз, и написал красивую мелодию и стихи! Как ты это делаешь? Вот бы мне так научиться! — Он мечтательно вздохнул.

— Слушайте, парни, я же не специально! Просто это само собой выходит, — я обвёл всех взглядом. — Иногда задумаюсь, и словно в голове что‑то начинает играть. Слова сами складываются в стихотворение, а за ними и музыка появляется.

— Слушай, Лёх, а может, ещё что‑нибудь для нас напишешь? — с надеждой спросил Серёга.

— О нет! Вы хотя бы эту песню сначала разучите. Чтобы она звучала пусть и не идеально, но хотя бы мне не было стыдно за ваше исполнение, — отрицательно покачал головой я.

— Да это мы раз плюнуть! — тут же заверили меня школьные музыканты. Но я‑то понимал, что за этой бравадой ничего нет.

— Ну посмотрим, — с сомнением протянул я. — Вот когда как следует отрепетируете, так чтобы всё звучало прилично, вот тогда и поговорим о следующих песнях.

Сейчас я прекрасно понимал, сколько времени им понадобится, чтобы добиться хотя бы приемлемого звучания. С теми инструментами и аппаратурой, которые предоставляла школа, сделать это будет крайне непросто. И, если честно, вся эта затея со школьным ансамблем для меня выглядела пока очень сомнительно.

— Алексей, ну тебе что, жалко, что ли? — снова подал голос кучерявый.

— Не жалко. Просто пока я не вижу в этом никакого смысла, — поднял примирительно вверх руки я.

— Ну как скажешь! — с сожалением произнёс кучерявый, но тут же засуетился, толкнул Серёгу локтем в бок. Он что-то быстро зашептал ему на ухо.

Серёга выслушал его, после чего повернулся ко мне.

— Лёх, а можешь хотя бы ноты оставить на эту песню? Мы прямо сегодня и начали бы.

— Парни, да я, если честно, нотной грамоты вообще не знаю, — признался я и для убедительности виновато потупился.

— Яшка, а ты сможешь на слух подобрать? — тут же накинулся Серёга на кучерявого.

— Можно попробовать, — пожал плечами мальчишка.

Через пару минут Яшка уже сидел на сцене за пианино с нотной тетрадью перед собой.

Следующие полчаса я снова и снова наигрывал ему мелодию небольшими кусочками, а он внимательно вслушивался, тыкал длинными пальцами в нужные клавиши и торопливо записывал в тетрадь бимоли и диезы. Иногда, правда, просил повторить отдельный фрагмент, недовольно хмурился, стирал написанное и начинал писать заново.

В итоге на нескольких страницах его нотной тетради постепенно появилась вся мелодия — пока ещё в довольно сыром виде, но уже вполне пригодная для начала репетиций.

А дальше пошли ежедневные репетиции. Утром, как обычно, я занимался своими делами: писал школьные домашние задания, помогал бабушке по хозяйству и даже иногда ходил в магазин, а после обеда отправлялся в школу. Там я устраивался поудобнее в одном из кресел актового зала, слушал пацанов и по ходу дела подсказывал, что и где нужно изменить или поправить.

Впрочем, только через неделю результат начал вырисовываться. По крайней мере, теперь это действительно напоминало музыку. Чувствовалось, что ребята стараются и играют вместе уже не первый год, и каждый более‑менее уверенно справлялся со своим инструментом. Свои партии в основном они помнили, да и лажать стали заметно реже.

Вот только звучали они пока так себе. Вроде все не филонят, а нужного мне звучания всё равно нет.

Я сидел, слушал очередную попытку сыграть эту простенькую песню и только качал головой. То барабанщик Константин не там вставит перебивку, то Димка опять начинает гулять по соседям — то есть петь мимо нот.

— Ещё раз, — в десятый раз сказал я. — Только не торопитесь. И слушайте внимательно друг друга.

Парни снова взялись за инструменты.

На этот раз получилось чуть лучше, но тоже, честно говоря, так себе.

Да и с вокалом у нас была беда.

Димка Ремизов попадал в ноты примерно через раз. Причём самое обидное — голос у парня был совсем неплохой. Не противный, не слабый, тембр приятный, и силы тоже хватало. Вот только техники не было никакой. В спокойных местах он пел ещё куда ни шло, но стоило мелодии подняться повыше, как его голос начинал давать петуха, а верхние ноты благополучно улетали мимо мелодии.

Я поморщился и подумал:

«Эх, этому парню бы к нормальному педагогу по вокалу сходить. Хоть несколько уроков взять, чтобы понять, где он косячит. Но где такого найти в начале семидесятых — вот это уже был вопрос».

Музыкальные училища существовали, студии и кружки тоже, преподавателей так‑то хватало. Только кому из них придёт в голову тратить своё время на какого‑то обычного школьника? Одно дело — вести занятия для группы детей по расписанию, и совсем другое — отдельно возиться с Димкой, ставить ему голос, объяснять, как правильно дышать, где брать звук и почему не надо орать во всю глотку, когда можно просто нормально спеть.

Я посмотрел на него.

Димка снова промахнулся, недовольно скривился и попробовал начать сначала.

Я тяжело вздохнул. Нет, так дело не пойдёт.

Если уж мы собрались делать вокально‑инструментальный ансамбль, то хотелось бы, чтобы он звучал как полагается, а не так, будто несколько хороших ребят, которые случайно оказались в одном актовом зале и каждый играет сам по себе.

Оставалось только понять, где искать человека, который сможет наладить творческий процесс.

В очередной раз слушая, как Димка мучает свои связки, безбожно уходя выше нужной ноты, я понимал: с этим надо что-то делать. Времени до Восьмого марта оставалось ещё много, а вот с обычной песней у нас по-прежнему ничего толком не получалось. Хотя сейчас они стали играть гораздо слаженнее по сравнению с тем, когда мы начинали, но этого было недостаточно даже для того, чтобы выступить на каком-нибудь комсомольском слёте. Уровень, так сказать, обычной школьной самодеятельности. И я, и они прекрасно это понимали.

Мне даже пришлось угомонить пару назревающих конфликтов. Вроде всё играло неплохо, но потом кто-то начинал спешить или, наоборот, отставать, и приходилось останавливать репетицию и в сотый