Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Ветер шёл от воды, прохладный, с тиной и мокрым деревом от мостков. Барон бежал впереди без поводка и каждые двадцать метров оглядывался, идём ли мы. Я шёл, и где-то у второй ивы заметил, что плечи опустились сами, впервые за день. Отец стоял у меня перед глазами, с ладонью под трубой, и Толян с ладонью на подъёмнике, и мне было так хорошо, что я на всякий случай ничего не говорил, чтобы не спугнуть.

Палку Лера нашла первой, длинную и бросила в сторону от воды. Барон принёс, положил возле моего ботинка и наступил на неё лапой.

— Ты определись, — сказал я. — Мы играем или ты хранишь?

Лера протянула руку. Ей он отдал.

— Вопросы к переговорам, Петров. — Она бросила палку дальше, чем прошлый раз и сказала, не оборачиваясь: — Завтра, кстати, баня. Веник я нашла, на веранде лежит. Барон его обнюхал и признал годным.

Пруд у нас длинный, с одной стороны высокий берег с ивами, которые свесились до самой воды, с другой пологий, с мостками и скамейками, и там по субботам гуляют с колясками. Перед мостками Лера взяла Барона на поводок. Он тянулся к воде, вода была уже холодная, он это знал, но тянулся всё равно и терпел.

Людей у скамеек было немного. Два мужика с удочками на дальних мостках и женщина с коляской у ближней скамейки, а с ней мальчик лет пяти, в синей куртке, с шапкой в руке. Женщина наклонилась над коляской, спиной к воде, там что-то поправляя у второго ребенка. Мальчик же стоял у кромки, где из листьев и тины торчала пластмассовая лодочка, красная, застрявшая в метре от берега. Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь, до которой рукой достать.

До мальчика было шага четыре, до коляски у скамейки за его спиной вдвое больше. Я подумал «достанет», даже не подумал, отметил краем глаза, и смотрел уже дальше, на уток.

Мальчик присел на откосе. Под травой там глина, мокрая, и подошва у него поехала сразу. Одна нога ушла в воду по колено, он схватился за траву, трава осталась у него в кулачке, и он съехал ниже. Он не закричал. Он сказал «ой», тихо, удивлённо, и обернулся, и я увидел его лицо: он ещё не понял, что падает, он только понял, что к нему никто не успеет.

Я успел. Три шага вниз по откосу, ботинок ушёл в воду, я этого не почувствовал. Взял его за плечо и за верх куртки, где капюшон, и потянул вверх. Потянул сильнее, чем надо, он весил меньше, чем я думал, и он вылетел на дорожку обеими ногами и чуть не упал уже на сухом. Я его удержал за куртку. Сзади Лера сказала «Барон, стоять» один раз, и Барон стоял.

— Матвей! Вы что делаете⁈

Женщина бежала от коляски свои шесть метров и смотрела на меня, на чужого мужика, который держит её ребёнка за шиворот. У меня самого в висках било, без всякого дара, от трёх шагов вниз и одного рывка, и как это выглядит с её стороны, я сообразил, только когда увидел её лицо.

— Поскользнулся. Вот здесь.

Я отпустил. Мальчик стоял на сухом, сам. Она увидела мокрую штанину и содранную до глины траву на откосе, и лицо у неё изменилось раньше, чем нашлись слова. Я видел, как до неё доходит, что было бы, если бы мы не шли мимо.

А мне хотелось сделать ей замечание, что за ребенком нужно смотреть. У меня сдавило в горле, пальцы ещё помнили куртку и то, как дёрнули, и внутри уже стоял готовый вопрос, с нажимом, чтобы я мог выдохнуть.

Она присела перед сыном, схватила за рукав, ощупала, спросила «ударился?», он помотал головой, и она тут же повысила голос, без перехода, на одном дыхании.

— Я тебе сколько раз говорила⁈ Сколько раз просила к воде не подходить⁈

— Я только лодку…

— Что «только»? Ты вообще слышишь, когда я тебе говорю? Ты слышишь меня или нет?

Он заплакал сильнее. Он пытался сказать про лодку, что он не купаться, что она тут рядом, и каждое его слово она принимала за спор, и он замолкал и начинал снова. Она держала его за оба плеча и трясла, не сильно, в такт словам, и голос у неё на пустом берегу стоял такой, что мужики на дальних мостках обернулись. Остановиться она не могла. Я это видел по её рукам: они держали его так, будто он ещё съезжал.

И вот тут я его узнал, этот плач. Где-то у Гены в теле, глубже, чем я обычно достаю, лежало своё: лужа во дворе в Алексине, кажется, у сараев, мокрые колготки и мамин голос сверху, громкий. Мальчишка хотел ей сказать, что не нарочно, а выходило только «я» и «я». Мама потом весь вечер гладила его по голове и молчала. Тогда он этого не понимал. Я понял сейчас, на чужом берегу, в тридцать восемь лет: она кричала от страха, и весь вечер ей было стыдно.

— Давайте на скамейку, — сказал я. — Посмотрим, ногу не подвернул ли.

— Я коляску подержу, — сказала Лера. — Вы садитесь с ним.

Она уже стояла у коляски, с Бароном на коротком поводке, и держала ручку, и младший в коляске смотрел на Барона, а Барон с любопытством на младшего, и оба молчали. Женщина посмотрела на коляску и на Леру, сказала «я же просила» ещё раз, уже никому, и повела его к скамейке, села и стала стягивать с него мокрый ботинок, а он поднимал ногу и не давал снять.

Я присел перед ним на корточки.

— Стоять можешь? Болит где-нибудь?

— Нет.

— Тогда давай маме ногу покажем.

Он показал. Нога была мокрая по колено, целая. Носок мать сняла, выжала и держала в руке и смотрела на ногу так, будто там должно быть что-то ещё. Ничего там не было. С головой он в воду не уходил, наступал нормально, из последствий были мокрые штаны и испуг, и испуг был больше.

— Там лодка, — сказал он мне. — Она застряла.

— Лодку можно было попросить достать. Самому туда больше не надо.

Он кивнул. Мать набрала воздух, я видел, как она набирает, и сейчас должен был пойти второй круг. Он тоже это видел, открыл рот, чтобы успеть раньше, и ничего не