Третий. Том 7 - INDIGO

Харт помедлил, подбирая слова. Вопрос стал для него неожиданным. Оверт обычно интересовался цифрами, рисками и суммами, а не характерами. Такой подход был ему совершенно несвойствен. В его лексиконе обычно не было места для подобных оценок. Харт всегда думал, что он жил числами, вероятностями, математикой деловых операций. Но сейчас явно что-то сдвинулось в его мышлении.

— Умный, — начал Харт медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Он не по-детски умный. Держится спокойно, но это не безразличие — он всё время считает. Оценивает, просчитывает варианты. Я таких видел немного за почти двадцать лет в тюремной охране. Считаные единицы. Очень опасен. Я видел запись, как на него напал падальщик, один из авторитетов у местных падальщиков. Так, он с ним разобрался, не приложив никаких усилий. Словно искоренил назойливое насекомое, которое надоело видеть ему. Спокойно и хладнокровно.

— Что именно он просчитывает? — спросил Оверт, проявляя интерес, который уже казался Харту непритворным.

— Пути выхода, — ответил Харт. — Расстановку сил. Кто чего хочет и чем можно воспользоваться. Я видел это в его глазах, когда я делал ему предложение. Он слушал меня внимательно, но я отчётливо понимал. Он искал в моих словах не выгоду для себя, а ловушку. Не соглашался не потому, что ему не нравились условия. Условия для него были выгодны и привлекательны, но он их даже слушать не стал. Потому что не верит ни одному слову, которое исходит от тех, кто сделал это предложение, заинтересованных в его перемещении отсюда. Это был не отказ, из упрямства или гордости. Это была осознанная подозрительность.

— Осторожен, — констатировал Оверт, произнеся слово так, как произносят диагноз болезни.

— Параноидально, — уточнил Харт с лёгким движением головы. — И при этом совсем не труслив.

— Говоришь, опасен в семнадцать лет? — осведомился Оверт, и в его голосе прозвучала нотка скептицизма, смешанного с интригой.

— Очень, — ответил Харт уверенно.

— Именно поэтому за ним охотятся, — пробормотал Оверт, скорее себе, чем Харту. Он откинулся на спинку кресла, ища удобное положение, которого не было и не могло быть в этом разговоре. — Ладно. Значит, добровольно не пойдёт, продать напрямую не выйдет, опекун стоит поперёк дороги. Давай системно, как всегда. У него есть родственники? Кто-то близкий, через кого можно надавить? Брат, сестра, тёти, дяди? Кто-то, кто ему небезразличен?

— Я проверял тщательно, — отозвался Харт, и в его голосе звучала уверенность разумного, тщательно выполнившего свою работу. — Родителей у него нет. Других родственников в реестрах тоже нет. Никаких. Ни единого упоминания в документах.

— Совсем никого? — В голосе Оверта мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес, то самое выражение охотника, учуявшего след. Это заинтересовало его больше, чем ожидалось. Его плечи немного подались вперёд. — Странно для парня его возраста. В семнадцать лет обычно ещё какие-то связи с родственниками остаются.

— Ничего странного, если знать его историю, — сухо ответил Харт. — Он вырос не в том месте, где заводят семейные альбомы. Он дикий. Совершенно дикий.

— А в каком месте вырос? — Оверт наклонился вперёд с явным интересом, заострив внимание.

— Неизвестно. Нет данных в архивах, нет свидетельств. Есть приятель по детдому. Один-единственный, как я понимаю, может что-то знать, но где он неизвестно. По слухам, на флоте под прикрытием флотской СБ. Может быть, может быть нет. Слухи они весьма ненадёжны.

— Понятно, — кивнул Оверт, показав, что принимает объяснение. — А у тебя там, в колонии, у него есть друзья, приятели? Кто-то из заключённых, с кем он успел сойтись за время пребывания там?

— Держится особняком, — ответил Харт, и в его голосе звучала уверенность. — Ни с кем здесь не сдружился. Разговаривает, в общей зоне не молчит, ни с кем не конфликтует, ведёт себя как обычный заключённый, но и не с кем не сближается. Осторожен. Он понимает, что любой, кто к нему приближается, может быть либо агентом, любопытствующим в целях осведомления, либо будущим инструментом давления на него. Одним словом, классический одиночка. Он живёт в собственном мире, построенном из недоверия и логики, и не приглашает в него никого.

Оверт потёр переносицу — жест, который Харт за годы совместной работы научился читать безошибочно. Шеф начинал злиться по-настоящему, но пока ещё сдерживался. Раздражение у него накапливалось, как облака перед грозой.

— Так, стоп, а девушка, — произнёс Оверт, выражая явное недоумение. — Подружка у него в таком возрасте точно должна быть? Юноша, здоров на вид, живёт в условиях, где отношения могли бы расцветать. Или нет?

— У него нет никого из наших дамочек, — уверенно ответил Харт, убеждённый в точности информации. — Отшивает всех и сразу. Холодно, вежливо, и окончательно. Не то чтобы он презирает их, просто не интересуется. Интереса к отношениям с ними у него нет. Вроде как Пилигрим есть его подружка. Если можно назвать так связь двоих.

— Вот ведь парочка, — выдохнул Оверт с явным неудовольствием. — Не парочка, а две большие ходячие проблемы. Значит, рычагов давления через близких на него у нас ноль. Можно сказать, полный ноль. Хорошо. Другой вопрос, более важный: а сам лейтенант, он вообще зачем взял опеку над ним? Это нестандартная история. И не решение судьи. Офицер флотского СБ и несовершеннолетний заключённый, что между ними может быть общего? Общая кровь? Общая история? Общая тайна?

— Точно не знаю, — признал Харт, поёрзав в кресле, выказывая собственное неудовольствие неполнотой информации. — В материалах дела присутствует только факт опекунства, без объяснения причин. По регламенту объяснение и не требуется. Закон позволяет иметь свои тайны и свои причины.

— Но у тебя есть свои версии? — настаивал Оверт, и в его голосе звучало требование, практически не замаскированное под вопрос.

— Есть несколько, — кивнул Харт, собираясь с мыслями. — Первый вариант, они познакомились до ареста, и лейтенант по какой-то причине взял над ним шефство ещё тогда. Может быть, спас его от чего-то. Может быть, ему был обязан чем-то. Второй вариант, лейтенант вёл дело, в котором он фигурировал