Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев
У порога нам с Бай Лин пришлось снять наши широкополые шляпы муси-но тарэгину — втиснуться с ними в этот лаз можно было разве что сложенными пополам. Но кланяться пустому коридору я всё равно не собиралась: шагнула через порог третьей, демонстративно выпрямив спину, слава Аматэрасу что рост у меня маленький.
Фудзивара-но Канэмити принимал нас не в главной горнице, а на западной веранде, за тонкой бамбуковой занавесью сударэ. Тоже жест со смыслом: и правила приличия соблюдены, и при этом мы сидим снаружи, практически на крыльце, как заезжие просители, которых не обязательно пускать на хозяйские татами.
Сам наместник выплыл из внутренних покоев без всякого объявления, в сопровождении двоих рослых телохранителей, и я на миг даже позабыла про духоту.
Он вырядился в полный парадный комплект. Настоящий придворный сокутаи: широченные белые шаровары, тяжёлое верхнее одеяние густого лилового шёлка с ткаными кругами глициний, длинный шлейф и высокая чёрная лакированная шапка камури. В таком облачении человек не может ни быстро шагнуть, ни сесть без чужой помощи, ни даже почесать собственный нос, не уронив достоинства. В стоячем предгрозовом зное ему там, внутри пяти слоёв накрахмаленного шёлка, должно быть, чудился восьмой круг буддийского пекла: по его набелённому по столичной моде лбу от висков к пухлым, одутловатым щекам уже ползли мутные белые ручейки, обнажая распаренную красную кожу. Рядом с его коленом на лаковой подставке лежал расписной кипарисовый веер, но Канэмити к нему даже не прикасался — обмахиваться при присланных из столицы военных было бы ниже его благородного достоинства.
На вид ему было лет тридцать пять, и смотрелся он одновременно холёным и сильно помятым — с воспалёнными от недосыпа, бегающими глазами человека, который ночи напролёт глушит сакэ, а по утрам смертельно боится собственной тени.
— Наконец-то! — голос у него оказался высокий, капризный, со столичной манерой гнусаво растягивать гласные в конце фразы. — В столице, должно быть, воображают, будто мы здесь, в провинциальной глуши, обязаны отбиваться от лесного зверья собственными веерами! Господин Киёмори обещал прислать мне целую сотню своих лучших людей ещё в прошлую луну, а вы привели всего три десятка!
Я моргнула. Да, эта эпоха не жалует воинов и, с одной стороны, это же прекрасно, потому что романтизировать воинское ремесло — это романтизировать убийство себе подобных. Но, с другой стороны, местные превозносят два типа людей — чиновников и поэтов. Идеально если сразу и бюрократ, и поэт сразу же… а буси, то есть воины — люди второго сорта. Однако это только до той поры, пока на страну не обрушится цунами гражданской войны, тогда такие как этот напыщенный наместник будут приведены в чувство мгновенно. Ведь что будут стоить тысячи слов, когда важна только наточенная сталь в руке? Но пока… пока такие как он все еще могут позволить себе относиться к буси с пренебрежением. Пока.
Мицусада опустился на колени на жёсткую тростниковую циновку, со стуком поставил снятый рогатый шлем рядом с бедром и ровно ответил:
— Три десятка «Алых Нобори» стоят сотни дворцовой челяди, господин наместник. Нам велено очистить тракт от разбойников, и мы это сделаем. Но прежде мне нужно знать, сколько людей вы сами посылали в предгорья, кто вёл дознание на местах и какие тропы уже перекрыты вашей стражей.
Я чинно опустилась на циновку чуть левее сотника, сложила руки на коленях и, потупив взор, принялась разглядывать пухлые, унизанные шнурками чёток пальцы хозяина за нижней кромкой занавеси. Смотреть на руки вообще куда полезнее, чем на напудренное лицо.
Тем временем слуги бесшумно расставили перед нами низкие лаковые столики с холодным угощением.
На резных бамбуковых шпажках, изогнутая так, словно она всё ещё плывёт против течения, лежала запечённая целиком речная форель аю в белой корочке крупной морской соли. Рядом в глубокой чаше на колотом льду — не колодезном, а настоящем зимнем, из горного ледника, где его до осени берегут в глубоких ямах под сосновыми опилками, — белели тонкие ломтики отварного корня лотоса. А на отдельном блюде лоснились полупрозрачные полоски сушёного морского ушка аваби, вымоченного в сладком рисовом вине. Запах от блюда пошёл такой, что за моей спиной у входа Бай Лин едва слышно сглотнула.
Морское ушко на горном льду в пяти днях конного пути от ближайшего берега. В конце лета. И лед, самый настоящий лед! Такая роскошь даже во дворце стоила немало, уж я помню, как Масахиро сокрушался что у нас в павильоне своего ледяного погреба нет и приходится покупать, а тут…
Вслух я не проронила ни слова. «Богато живут» — так сказал Алый Великан и был прав во всем, кроме одного — тут не «живут», а «живет». Один человек в этой местности живет богато, а все остальные — горбатятся чтобы он так жил.
— Сколько я посылал⁈ — Канэмити нервно дёрнул плечом, отчего длинный шлейф его шапки качнулся из стороны в сторону, и его пальцы на коленях сжали шёлковую ткань. — Какая разница, сколько я посылал! Два десятка копейщиков… нет, четыре! Четыре десятка в прошлом месяце! А старшего дознавателя я… я отослал по казённой надобности в соседнюю провинцию, от него всё равно не было никакого толку! В этих проклятых горах сам демон ногу сломит, а местные мужики — сплошь лжецы, лентяи и тайные пособники воров! И ведь не признаются ни в чем, даже когда в соломенных косодэ отплясывают или когда на столбы их развешиваешь… — он нахмурился и ударил себя по колену ладонью. — Ваше дело простое: прочесать оба ущелья к западу от перевала, выжечь все подозрительные стоянки дотла, а каждого пойманного рубить или вешать на месте без всяких разговоров! И главное — если среди них попадётся этот старый лис Садатоси, не вздумайте везти его живым в столицу или слушать его бредни! Голову в мешок с солью — и ко мне!
Он осёкся. Не сразу — с опозданием на полвздоха, когда имя уже вылетело из-за бамбуковой шторы и повисло в горячем воздухе веранды, и сам же испуганно махнул широким лиловым рукавом, обдавая нас удушливой волной мускуса:
— То есть… мне докладывали лазутчики, будто во главе лесной шайки стоит некий беглый