Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

— У меня в восемьдесят девятом бригадир ушёл в кооператив, — сказал отец на четвёртом листе, не отрываясь от шуруповёрта. — Увёл полцеха. Я начальником цеха был первый год, пришёл утром, а половину станков некому включить.

— И что ты сделал?

— Ничего. Работал с теми, кто остался. Через полгода половина вернулась. — Он вогнал саморез, проверил пальцем. — Сами пришли, по одному. У бригадира платили больше, а правил не было, кто ближе к бригадиру, тот и прав. Люди без правил работать боятся, Ген. За деньгами уходят, а возвращаются за правилами. — Он помолчал. — Кого держишь, те и есть цех. Остальные в цеху просто стояли.

Я сказал, что Толян набрал восемь на шесть мест, и перечислил всех, двоих в Чехов, моториста к седому, остальных на Калужскую. Считал я на пальцах, зажав шуруповёрт под мышкой, и отец кивал на каждого, как принимал металл.

— Двое лишних это запас. У меня запаса не было.

Следующий лист мы поднимали молча, и отец заговорил, когда прижал угол коленом.

— Твой этот, с папкой. Андрей. После приёмки ещё час по цеху ходил, в-вот, Костина спрашивал, заводского зама, у кого металл берём. У нас там показывать нечего. Потом письмом запросили копию протокола, на «ВентИнвест», это Орлову, Костин отправил. А шеф-инженер от производителя улетел с тремя банками мёда, Костин ему через переводчицу объяснял, что это натуральный мёд и больше ничего.

— Орлов теперь знает, что у нас в Ступино чисто.

— Знает. А что ещё он хотел, ты знаешь?

— Догадываюсь.

Отец не стал спрашивать. До конька он дошёл первым, сел верхом, я сел напротив, ветер здесь бил в спину. Отец снял перчатку, достал очки, посмотрел на стык и убрал их обратно.

— Я про эту крышу ещё до анализов на ДНК думал. Когда статью про тебя прочитал и фотографию увидел, с носом. Нос у тебя мой. Подумал: в-вот бы крышу с ним вдвоём. Глупо, да? Человека не знаешь, а крышу с ним крыть хотел.

Он смотрел на стык.

— А ты, оказывается, был. Всё это время.

Я вынул саморез из губ. Красок на отце не было, смотреть было не на что, кроме рук, и они лежали на коньке одна на другой, с «Командирскими» на левой. Ответить надо было за двоих. За Гену, у которого отца не было вовсе, и за Макса, от которого отец ушёл, когда Макс ещё не умел читать, и оба сидели сейчас на коньке и мёрзли.

— Не глупо, — сказал я.

Второе слово вышло хуже первого, горло его не пустило, и я подождал, глядя на стык, пока отпустит. Саморез я крутил в пальцах, цинк на нём успел согреться. Макс про отца не думал тридцать лет, это было самое дешёвое решение в его жизни, оно держалось без ремонта. А этот человек мерил крышу на двоих по фотографии в газете. Я сунул саморез обратно в губы, потому что рот надо было чем-то занять, и отец кивнул и надел перчатку.

Внизу Лера крикнула «Барон!». Барон уходил за угол дома с новой рыжей перчаткой в зубах, из пары, которую отец купил к субботе и оставил на крыльце, работал он в старых. Шёл он не спеша, с перчаткой наотлёт, хвост стоял антенной.

Отец посмотрел на крыльцо, где лежала вторая.

— Одну оставил. Из уважения.

Толян позвонил в начале первого, когда мы спустились за аккумулятором.

— Гена. Двое обратно просятся. Мойщик молодой и слесарь с четвёртого. Мойщик с утра у ворот стоял, я ещё не приехал, а он стоит. На базе у Руслана мойки нет, ему сказали помогать слесарям за половину. Я его взял, трудовая чистая, ты ведь прогул не ставил.

— Не ставил, — сказал я и посмотрел на отца.

Он стоял у крыльца, дышал на пальцы и слышал мою половину разговора.

— Ну вот. А слесарь в трубку мямлит, что ошибся. Я сказал в понедельник прийти. Пусть две ночи подумает, как он ошибся. Правильно?

— Твоё решение, Толян. Калужская твоя.

Он сказал «ага» так, что было слышно, как кивнул.

Отец сказал «по одному» и пошёл в дом греться. Через минуту выглянул и добавил, что поставил чайник и что есть у него запасы хорошего чая еще от Тамары.

Чай у отца заваривался по регламенту, и регламент был не мой. Банку он снял с верхней полки — с той, куда не дотянется случайный гость — и держал её так, что всё стало понятно без слов: вещь ценная, открывается по поводам, а поводов до сегодняшнего дня не находилось. Чай от Тамары, сказал он, и больше про чай не сказал ничего. У отца важное всегда короче неважного.

— Сахар в-вот, кусковой. — Он поставил на стол сахарницу со щипцами. — Ложкой не мешать. Тамара говорит: кто сахар в чае размешал, тот не чай пьёт, тот сироп пьёт. — Он взял кусок щипцами, отколол зубами краешек, зажал за щекой и отпил из кружки прямо через сахар. — Вот так. Сахар во рту, чай в кружке, и каждый сам по себе.

Лера сидела напротив с красными от ветра щеками. Барон тёплым тяжёлым мешком улёгся мне на ноги, рыжую перчатку принёс с собой, положил у морды и смотрел на отца снизу. Отец посмотрел на перчатку и забирать её не стал.

— Водосток, — сказал он, поставив кружку на колено. — Желоба я взял, кронштейны не взял, думал, старые пойдут. Не пойдут, ржавые насквозь. В субботу следующую куплю и сделаем. Один конец повешу сам, а ты с той стороны подержишь, там с лестницы не достать. Если у тебя дела, скажи, я Костина позову.

Он сказал это так, как говорят про хлеб, который надо захватить по дороге. Летом он звонил раз в две недели и перед каждым звонком, я это слышал по голосу, придумывал зачем. Теперь у него был водосток с ржавыми кронштейнами, и этого ему хватало. Я сказал «приеду» и допил чай.

— Желоба тоже зелёные? — спросила Лера. — Я к остановке уже привыкла, вы не меняйте.

— Зелёные. Под крышу, — сказал отец и, кажется, не понял, про какую остановку, а переспрашивать не стал.

Собирались недолго. Отец сматывал удлинитель на локоть, Лера мыла кружки