Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

голову и посмотрел на Толяна в первый раз. — Машин восемь было за четверг и пятницу. На шестерых. На базе четыре поста, из них два без подъёмника, яма и всё. Мы на ящиках сидели, Анатолий. Я в пятницу три часа сидел на ящике и ждал машину. Про деньги спросил, Руслан сказал: с выручки, в конце месяца, сейчас поток пойдёт. А какой поток, у них минус тридцать на всё висит, с чего выручка. Мойщик в субботу ушёл, Руслан на него орал за то, что он слесарям ключи подаёт медленно, у него мойки там нет. Орал он там на всех, не как здесь. Здесь он потише был.

Восемь машин за два дня на шестерых и деньги в конце месяца. Про Орлова я слышал в четверг от самого Руслана, в воротах базы, он тогда помахал договором с печатью, «теперь и бумага есть», а кто там за кем стоит и надолго ли, я мог только складывать в уме. Я переложил наконечник в другую руку, в виске чуть тянуло, Лёню я читал десять минут не отворачиваясь. Спросить про деньги хотелось самому, сколько Руслан обещал и когда, и я прикусил это и оставил на вечер.

— Ты понял, что сделал? — спросил Толян.

Лёня сжал ручку ящика и отпустил.

— Понял, — он опустил взгляд на ящик и больше ничего не добавил.

Толян молчал долго, секунд десять, за стеной кто-то уронил ключ, и он прокатился по бетону. Я стоял у окна и молчал. Я мог сказать: берём, на второй, но Калужская была Толяна, что ему работать с людьми, я это сказал ему сам в четверг, и теперь стоял, держал железку, и ждал его решения.

— Второй пост, — сказал Толян. — Под Витьком. Четвёртый больше не твой, там Паша Горелов теперь, он при Семёне тут стоял, и он с ящиком никуда не ходил. Витёк тебя знает, Витёк и скажет мне, как ты работаешь. Первый косяк, Лёня, и дверь. Без второго разговора. Трудовая у тебя чистая, по собственному, спасибо Геннадию Дмитриевичу. Вот это запомни лучше остального.

Лёня встал, ящик поднял за ручку, и ящик качнулся у ноги.

— Спасибо, Анатолий. И вам спасибо, Геннадий Дмитриевич.

— Иди к Витьку. Скажи, я велел.

Он вышел. Толян сидел и смотрел на стол, на след от кружки. Я положил наконечник на стол, под руку ему.

— Твоё решение, — сказал я.

— Моё. — Он поднял глаза. — Ты у окна стоял, как на экзамене. Думал, скажешь.

— Хотел.

— О как, — сказал он и почти улыбнулся.

В дверь просунулась голова приёмщика в синей куртке.

— Анатолий, там на втором Витёк зовёт, у «Киа» что-то со стойкой, он не поймёт, качать или менять. И у стола мужик стоит, ему по записи на десять, он спрашивает, где его машина.

За приёмщиком стояла Раиса Михайловна с листом.

— Анатолий, компрессор для третьей точки, счёт пришёл, надо подписать до двенадцати, иначе цена уйдёт, они в письме пишут. Геннадий Дмитриевич сказал, что закупки тоже через вас.

Толян глубоко вздохнул. Телефон на столе Руслана зазвонил, рабочий, городской, и Толян посмотрел на него и на счёт одновременно.

— Витьку скажи, я иду, пусть снимает пока. — Это приёмщику. — Мужика к столу, кофе ему налей, его машина на четвёртом, Паша с ней, через полчаса. Раиса Михайловна, давайте.

Он взял счёт, прочитал стоя, сверил модель с листом седого под клавиатурой, подписал, где она показала пальцем, и отдал. Снял трубку, сказал «Допуск, Калужская, слушаю», к новому названию сети он привык быстрее меня, записал на углу листа «чт, 9» и положил трубку. Потом он провёл ладонью по лицу, подержал, и пошёл к двери.

Всё он успел, по дороге из конторы в бокс, и ни одного человека по пути не потерял. Глаза он тёр так, как тёр их в «Диагносте» в марте, когда мы спали по четыре часа. Я сел на табурет, где сидел Лёня, и посчитал. Утром Серёга ждал меня у ворот с листом и завтра будет ждать, потому что две машины на один подъёмник у него в голове не укладываются, а у Толяна укладывались сами, вместе с ГРМ и сцеплением. Теперь Толян здесь, с компрессором седого, записью на четверг и мужиком с кофе в голове, а на Московском шоссе его нет. Две дырки, один человек на обе, и вторую дырку я проделал сам, в четверг, по телефону, одной фразой, когда сделал Толяна старшим на Калужской и тем снял его с «Диагноста». Я встал и пошёл к столу, к мужику с кофе.

* * *

Панкратов позвонил в начале восьмого, когда я выезжал с Калужской. Серёга, одноклассник, начальник смены в серпуховском ЦОДД, у которого я весь год просил записи с городских камер, пока за эти записи его не начали проверять. Последний раз мы виделись в конце лета, когда мы договаривались о бане в Лужках когда закончатся проверки. Я съехал к обочине перед светофором и взял трубку. Голос у него был обычный, и за ним было тихо, ни телевизора, ни детей, он звонил откуда-то, где был один.

— Гена, привет. Анекдот хочешь? Короткий. Начальник смены помог другу. Чем закончилось?

— Привет. Чем?

— Ещё не закончилось. Но я уже знаю чем. — Он не засмеялся, и я тоже. — Не смешно, я знаю. Я его уже Пашке рассказывал, он тоже не смеялся.

Я выключил поворотник, который щёлкал.

— Рассказывай.

— Два выговора, Гена. Первый за архив, за объяснительную, это ты знаешь, говорил уже. Второй на той неделе, за опоздание на двенадцать минут. У нас опоздания до пятнадцати минут не считали никогда, сколько работаю, я сам не считал своим. А мне посчитали. Третий будет повод, любой, и это уже по статье, и они повод найдут, потому что ищут. Я это по начальству вижу, Ген. Со мной здороваться стали вежливо. Раньше кивали, а теперь по имени-отчеству, с утра.

— Ищешь что-то?

— Ищу. С сентября. В ЦОДД Москвы подавал, в Подольск, в областной. Везде сначала «да, конечно, с вашим опытом», потом звонят к нам, и потом тишина. Вводная об этой проверке идёт впереди меня, я её даже не вижу, а она уже там. — Он помолчал. — В ЧОП зовут. На проходной сидеть, с журналом, и ночью обход. Я, Ген, двенадцать