Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Голос у него шёл без жалобы, с паузами в тех местах, где у другого была бы жалоба, и на слове «журнал» пауза вышла длиннее остальных. Я сидел у обочины, впереди горел красный для пустой дороги.

— Серёга…

— Ты только не начинай сейчас. — Он не дал мне договорить. — Я знаю, что ты скажешь. Не надо. Я сам соглашался. Каждый раз, когда ты звонил, я мог сказать «нет». По регламенту я только «нет» и мог. А говорил «сейчас гляну». Я не мальчик, мне под сорок, я знал, что делаю. Я тебе позвонил, потому что ты друг, и мне больше некому так сказать, как есть. Про долги я не говорю.

Мне от этого стало тяжелее, чем если бы он выставил счёт. Счёт можно оплатить. Четыре выгрузки за год я помнил наизусть. МКАД, «Камри» Семёна, отцовская «Камри», «Лексус» Орлова и так, еще по мелочи. Для меня это был манометр с полки, взял, проверил давление, поставил обратно. А делал он это из своего кабинета, рукой на клавиатуре под камерой над дверью, и дома у него в это время сидели жена с детьми и кредит, о котором я ни разу не спросил. Я переложил телефон к другому уху.

«Лексус» Орлова был четвёртым. Я подумал, что проверку обращений к архиву кто-то мог начать не случайно, что для этого хватает одного звонка сверху, и оборвал это, потому что доказать не мог ни слова, а Панкратов ждал в трубке.

— Давай встретимся, — сказал я. — Завтра. «Берёзка» на Володарского, в два, если у тебя смена не с двух.

— В «Берёзке» кофе плохой.

— Зато там тихо.

— Смена с четырёх. В два могу. — Он помолчал. — Только по простому, без всяких этих…

— Просто поговорить.

— Ну, тогда в два.

Он отключился первым. Светофор передо мной сменился на зелёный и обратно на красный, я его так и просидел, и на дороге так никого не было. Я посмотрел на телефон с трещиной, убрал его в держатель и поехал домой. Завтра к вечеру мне ещё предстояло проконтролировать чтоб отогнали «Солярис» на Весеннюю, я это обещал хозяйке, и между этим обещанием и двумя часами в «Берёзке» у меня во вторнике ничего больше не помещалось.

* * *

В «Берёзку» я пришёл без десяти два и сел у окна, за столик, где зимой сидел напротив отца и смотрел на его «Командирские», не зная ещё, что это мой отец. Я взял чай и не стал его трогать, он стоял и остывал, и я смотрел на дверь.

Панкратов вошёл в два, минута в минуту, в форменной куртке без шевронов, со свёрнутой в руке шапкой. Я не видел его с лета. Сел он на край стула, как садятся в приёмной, и шапку положил на стол, и потом переложил на колени. Во рту у меня встал мокрый асфальт.

— Я тебе сразу скажу, — официантка ещё шла к нам, он её не стал ждать. — Я тебе не на хлеб звонил. У меня жена работает, у меня до конца года хватит, даже если по статье. Ты сейчас в карман не лезь. Я, когда набирал тебя вчера, думал: скажет про деньги, положу трубку, и всё, нет у меня друга. Ты не сказал. — Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Вот я и пришёл. Только я не знаю, зачем. Это я тебе честно.

Говорил он в стол, и под конец постучал пальцем по столу, два раза, как ставят точку, и бурая крошка на нём стала гуще. Официантка подошла, он заказал кофе, не глядя в меню, и она ушла.

— Расскажи, что ты делаешь в смену, — сказал я.

— В смысле?

— В прямом. С начала. Пришёл в четыре, что дальше.

Он посмотрел на меня, ждал подвоха, не нашёл.

— Дальше пересменка. Принимаю смену, у меня там операторы, каждый на своих камерах, перекрёстки, въезды. Кто не вышел, кто заболел, кого на чьё место, это сразу, за десять минут, иначе дырка на мониторе. Графики на месяц я сам составляю, с учётом, кто с кем не может сидеть, у меня две женщины за одним столом третий год ругаются, разводить надо. Потом обращения. — Он положил шапку обратно на стол. — Граждане пишут. Светофор на Чернышевского не работает, яма на Ворошилова, дерево упало, «у меня машину во дворе поцарапали, покажите камеру». Камеру показать нельзя, и надо так человеку объяснить, чтобы он не написал жалобу уже на меня. Заявки передаю исполнителям, в дорожную, в электросети, и записываю, кому и когда. Через день проверяю, сделали или нет, потому что если не проверить, не сделают. Закрываю. Утром отчёт наверх, к восьми, по форме, что было, что сделано, что висит. Кому обещал перезвонить, у меня в ежедневнике красным, и перезваниваю, половина после перезвона остывает, им не ремонт нужен, им нужно, чтобы живой человек трубку взял. — Он похлопал себя по карману куртки, где ежедневника не было, и рука там задержалась. — Дома он. После второго выговора я его домой унёс, на всякий случай, чтобы не остался там, если что. Ну и камеры. Если что-то случилось, я первый, кто смотрит.

Сереге нужно было выговориться, друзья для этого и существуют и я его слушал. Пока он говорил, под мазутом пошло другое. Узкая лазурная полоса, прохладная вода из-под крана зимой у меня во рту, и она держалась, пока он перечислял, кто с кем не может сидеть и как объяснять про камеру во дворе. На слове «отчёт» она стала шире. Так у нашего Серёги в «Диагносте» идёт золото, когда он снимает коробку.

Всё, что Толян вчера нёс в голове из конторы в бокс, не называя, у Панкратова называлось словами и стояло по полкам, и делает он это двенадцать лет.

Кофе принесли, он отпил и поморщился, кофе с зимы по всей видимости лучше не стал.

Утренний лист Серёги, стол Руслана с Толяновым локтем у следа от кружки и Панкратов с шапкой на столе легли рядом сами, я их не подгонял.

Макс не брал на работу друзей. У него на каждого человека лежала папка, школа, долги, с кем