Великий диктатор 1-5 - Alex Berest
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
что ржаной похлебкой сыты,
и здоровы хлебным духом…
Не останавливаясь, дотягиваюсь левой рукой до плеча противника и, ухватив пальцами за ворс добротной генеральской шинели, тяну на себя, одновременно подбиваю своим тяжёлым пионерским ботинком правую ногу врага. Кирпичников неудачно цепляется шпорами за гранит мостовой и начинает падать не в ту сторону, куда я рассчитывал.
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
что водою запивают
из коры сосновой ужин…
Ещё громче читаю и, делая ещё один шаг к противнику, наношу удар обухом по его руке с тесаком. Как итог — тесак летит в одну сторону, а Кирпичников в другу. Коротко вскрикнув от боли, он тем не менее быстро вскакивает на ноги и выхватывает из кармана шинели среднего размера нож. Но правая рука у него повреждена, и он, перехватывая этот «кишкоправ» левой, сам кидается на меня.
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
что растут на добром жите,
на густом ячменном пиве…
Ловлю я специально лезвие ножа, на режущую кромку своего топорика, которое вмиг соскальзывает по дрянному железу и, из-за отсутствия гарды, впивается в кисть противника, ломая и стесывая в один момент кожу, мышцы и пястные кости. Вскрик боли, звяканье упавшего ножа на камень мостовой, и мужчина падает на колени, обхватывая почти целой рукой покалеченную и прижимая её к груди.
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
и глотают дым холодный,
на кострищах закоптелых…
Два шага вперёд, за спину уже почти поверженного врага. Левая рука ухватывает за короткие сальные волосы Кирпичникова, приподнимая его голову. А правая, с топором — наносит удар. В последний момент мой противник пытается вырваться, поэтому вместо точного хирургического разреза его горло буквально разрывает пятка топорика, орошая кровью мостовую и неосмотрительно подошедших поближе солдат. Жду, когда тело врага прекратит бить предсмертная конвульсия и, отпуская его волосы, дочитываю стих.
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
по дощатым лавкам сидя,
по родным сосновым избам…
Подбираю папаху противника и, тщательно отерев своё оружие, возвращаю его в чехол на поясе. После чего достаю пистолет из кобуры и ору в сторону солдат Волынского полка.
— Быстро бросили винтовки! А то сейчас вмиг покрошим! — и стреляю в воздух.
Как будто услышав меня, поддерживая, даёт длинную очередь поверх голов солдат из пятнадцатимиллиметрового пулемёта один из бронетранспортёров, и на той стороне Невы, от крыши казармы гвардейской конной артиллерии летит в разные стороны черепица. Ближайшие ко мне солдаты начинают бросать на мостовую свои винтовки. И этот процесс подхватывают все остальные. А я, развернувшись в сторону своих стрелков, командую.
— Разоружить, тщательно обыскать и отправить восвояси.
Но, вместо того, чтобы приступить к выполнению моего приказа, мои бойцы неожиданно начинают дружно скандировать: «Диктатор, диктатор, диктатор!»
……
— Мне уже рассказали о твоих геройствах. Все пионеры теперь только и думают, где достать топор и как его привесить себе на пояс, чтобы походить на своего диктатора. Кстати, тебе привет от Татьяны. Видел её час назад в Выборге. Просила передать, что долетела нормально и уже вовсю участвует в организации первого карантинного лагеря, — вывалил на меня ворох новостей, прибывший из Гельсингфорса с очередным поездом, Эдвард Гюллинг.
— Ты проекты договоров привёз? — хмуро поинтересовался я.
После выигранной схватки меня снова начали терзать мысли — когда я успел превратиться в хладнокровного и безжалостного убийцу? Настроение сразу рухнуло, а накрывший Петроград дождевой фронт только усугубил моё мрачное состояние. Не хотелось ничего. Вернее, хотелось вернуться в детство. Хоть в первое, хоть во второе, но подальше от этого времени и крови.
— А как же. В нескольких экземплярах и с различными вариантами. Вот папка. В первом отделе — бумаги, составленные точно по твоим хотелкам, а в следующих двух — альтернативные варианты. Ты лучше скажи, что с тобой происходит? Сидишь, как будто посадил свою последнюю картофелину.
— Я человека убил. Вот так просто, взял и убил. Как будто и правда картофелину в землю засунул. Устал. Ничего не хочу. В кого я превращаюсь? Скажи, дружище…
Но, вместо ответа, я неожиданно получил от Гюллинга сильнейшую затрещину, которая просто сбросила меня со стула на пол.
— Очнись, тряпка! Миття виттуя! Ты совсем с ума сошёл? Ты же сам всё это затеял! Всю эту операцию. Здесь я, Антикайнен, Стрёмберг и тысячи других пионеров. Которые верят в тебя и ждут от тебя решений и приказов. А их диктатор, на которого они все равнялись, сидит здесь и почти плачет. Нюни пускает. Ты — нюня, что ли? Зарезал солдата, который тебя на бой вызвал — и расклеился? Да у тебя тысячи трупов уже за душой. Пусть и не всех ты лично на тот свет отправил, но твоё оружие, твои ядовитые газы — это ведь тоже ты.
— Спасибо, Эдвард, — поблагодарил я друга, поднимаясь с пола и мотая слегка гудящей головой. — Ну у тебя и удар. Сразу в чувство приводит. Я, и правда, что-то разнылся. Бывает у меня такое. Но хорошо, что есть на свете люди, которые могут привести в чувство.
— Обращайся, — буркнул мой юрист и демонстративно помотал рукой в воздухе. — Голова у тебя чугунная. Все пальцы отбил. И как я теперь писать и вносить правки буду?
— Справишься как-нибудь, — усмехнулся я. — До поездки в Таврический дворец у нас ещё время есть, так что давай я тебе расскажу о чём договорился с местным Советом.
……
28 марта. Петроград. Таврический дворец. Вечер безумно длинного дня.
— Никогда не думал, что буду добираться в государственную Думу как какой-нибудь завоеватель, — усмехнулся генерал Редигер.
— Если у нас есть возможность, то почему нет? Силу, порой, тоже нужно показывать, — возразил генерал-губернатору я.
Два наших «Рыцаря» (Ratsu), как в итоге обозвал Йорген Расмуссен получившийся у нас джип, двигались в небольшой колонне бронетехники. Впереди нас шёл танк, а сзади прикрывали два бронетранспортёра с десантом. Кроме меня и Редигера на встречу с Временными я взял Эдварда Гюллинга и Тойво Антикайнена. Ну и плюс — неизбежная охрана.
Таврический дворец встретил нас гулом голосов, табачным дымом и неярким, мерцающим электрическим