Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

такой брони нам нужен жакан. Те ребята в комнатах были одеты в шелка, а эти… — я вскидываю «Танэгасиму» к плечу. Выцеливаю того, что с нагинатой в центр массы. Первое огнестрельное оружие не было удобней или быстрей, оно не было точным и возни с ним было куда как больше, чем с луком. Так почему оно уверенно завоевало себе место на поле боя? Лук бил дальше, бил точнее, был намного скорострельнее и не мог отсыреть от влажности. Единственное преимущество огнестрельного оружия было в его чудовищной убойной силе. Так что…

— Секундочку… — я отрываюсь от прицела и поднимаю голову, озвучивая вопрос который все еще свербит у меня в голове. — Скажите мне пожалуйста, господа буси, а если бы сюда сейчас пришел… ну скажем Император — вы бы его пустили?

— Что за странный вопрос, женщина. — тот, что с мечом — переглядывается со вторым. — Ты же сейчас умрешь… и это все, что ты хотела спросить? Мы будем вынуждены тебя убить, это наш долг, не держите на нас зла.

— Не, не, не… — я опускаю двустволку и машу одной рукой перед лицом. — Это понятно, никто зла не держит, вы попытаетесь меня убить, я вас, тут все честно. У меня просто давний спор… вот вы — пропустите Императора, если он тут появится? Понятно, что с ним будет эскорт и если вы не пустите, то вас на месте убьют, но все же — вы пропустите?

Двое переглядываются. Тот, что с нагинатой — пожимает плечами.

— Я не знаю. — говорит тот, что с мечом. — Господин Мунэката сказал никого не пропускать.

— Но это же Император. — возражает ему второй. — Ему принадлежит все в стране Ямато, а значит и этот погреб тоже.

— В таком случае он мог бы послать за Господином Мунэкатой я полагаю. — отвечает ему первый. — Наш долг никого не пропускать.

— Вот! Спасибо. — я вскидываю двустволку к плечу.

— Но… а если Господин Мунэката заболеет? — возражает второй, перекладывая нагинату в другую руку. — Если он заболел так серьезно, что говорить не может? Воткак ты в прошлом году, когда лежал и бредил?

— Тогда не пускать никого.

— Но это же глупо! А если он — умрет? Тогда что? Никого и никогда не пускать?

— Аматэрасу, ты совсем глупый⁈ Не пускать никого — значит не пускать никого, у тебя мозгов нет? Пока мы не узнаем, что Господин Мунэката отменил свой приказ — мы будем стоять у этой двери! И ты будешь стоять вместе со мной!

— Да понял, я понял… — второй поворачивается к нам и поднимает свою нагинату. — Такэда-доно, приготовьтесь умереть пожалуйста.

— Со всем уважением я, наверное, откажусь. У меня дел полно на этой неделе…

— В таком случае… — лезвие нагинаты вскидывается вверх и… я плавно выжимаю указательный палец на правой руке.

— БАБАХ! БАБАХ! — грохот, клубы дыма, вонь! Я опускаю «Танэгасиму» стволами вниз и машу рукой перед лицом, разгоняя дымную пелену.

— … и все-таки это отвратительное оружие, сенсей. — бормочет за моей спиной Бай Лин. — Они были такими сильными воинами и что? Всего лишь нажатие пальца…

Дым расходится в стороны, и я со скрытым удовлетворением разглядываю результаты выстрелов. Как я и думала, свинцовый шар проламывает кирасу даже в груди и на животе, в месте, где сталь и дубленная кожа особенно толстыми слоями наложены. Тот что с нагинатой уже мертв, пуля десятого, а то и восьмого калибра — вбила ему кирасу в грудь, проломила ее и проделала дыру размером с кулак в спине. Тот же что с мечом — все еще жив, пуля угодила в живот и он корчится на земле, похожий на огромного раздавленного жука в своих доспехах.

— Стоять! — я удерживаю на месте Бай Лин, которая уже подорвалась перерезать глотку лежачему. — Ты что не видишь? — у того, кто корчится на земле — чистый, незамутненный взгляд, а в правой руке он сжимает рукоять вакидзаши, готовый ударить любого, кто подойдет ближе.

— Извините, сенсей. — Бай Лин делает шаг назад, а я мысленно провожу инвентаризацию своего подсумка и вздыхаю. От контрольного выстрела придется отказаться, несмотря на весь мой гуманизм, у меня всего тридцать патронов было и каждый — едва ли не коку риса стоил, если в сумме. Я уже за сегодня треть своего запаса расстреляла, верно говорят патронов много не бывает, бывает, что не унести.

— Извини, не знаю твоего имени. — говорю я лежащему в луже крови самураю. — Если ты его скажешь, то я прослежу чтобы его не забыли.

— Сенсей!

— А что? Смотри, Бай Лин — он сказал, что не пропустит даже Императора, потому что у него есть приказ. И даже сейчас, с развороченным животом и кишками наружу — он готов сражаться. Как на мой взгляд, так мне бы таких побольше… кто ты, воин?

— … — лежащий встретился со мной взглядом и стиснул рукоять вакидзаши. Ну уж нет, подходить к человеку с такими глазами и с оружием в руке я не собираюсь.

— Ты все равно умрешь. — говорю я. — В этом мире нет врачей что в состоянии вылечить такую рану, уже сейчас ты чувствуешь слабость, и голова кружится, верно? Это может длится полдня, раны в живот мучительны. Лучше не трать свои последние мгновения на ненависть, вспомни о своих любимых, а я — облегчу тебе переход. Что скажешь?

— Гори в аду, Синигами Мибодзин!

— Гвозди бы делать из этих людей. Нет, не могу я так… — я выпрямляюсь и переламываю «Танэгасиму», вынимаю стреляные гильзы и вставляю в правый патронник один-единственный патрон с пулей. — Дорого мне обходится, но ты и правда был верен своему долгу, хотя хозяин у тебя скотина.

— … — ненавидящий взгляд. Я защелкиваю замок и вскидываю приклад к плечу.

БАБАХ!

— Ого. Ничего себе. — сказала я, прислонившись спиной к стене и глядя на торчащую из толстой доски стрелу. К счастью, торчала она из противоположной стены, так что пока я не решу появиться в дверном проеме в потайной погреб, где господин наместник хранил награбленное — я в безопасности. Стрела была длинная — наверное в половину моего роста, а