Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

— Уши заткни! — кричу я Бай Лин. — И открой рот! Будет громко! — она тут же следует моему приказу, садясь рядом со мной и затыкая уши, глаза у нее круглые. Секунды текут медленно, словно капельки воды что просачиваются сквозь толстую ткань вниз — одна, другая, третья, а мы все сидим у дверного проема и, наверное, со стороны выглядим донельзя глупо, с открытыми ртами и заткнув уши пальцами и вот уже Бай Лин начинает ворочать шеей по сторонам а на лице у нее написано удивление, мол и чего?

— Сиди! — шиплю я на нее, увидев, что она уже и палец из уха вытащила и даже привстала, оглядываясь. — Сиди, паршивка такая!

— Но…

ГРОХОТ!

Я открываю глаза… и когда я закрыть их успела?

ГРОХОТ!

Вскакиваю с пола, хватаю свою «Танэгасиму» в одну руку, выставляю прямо перед собой масляный фонарь и вхожу в дверной проем, готовая ко всему. Из распахнутого проёма мне в лицо бьет плотной, тёплой волной порохового чада, земляной пыли и сладковатого лампадного масла. Светильник Сабуро на полу за поворотом погасило взрывной волной — вокруг густая, вязкая полутьма, дым, пыль, гарь, в которой жёлтый язычок моего фонаря едва пробивал мутную взвесь на три шага вперёд.

С потолочных балок мне за шиворот всё ещё сыпалась сухая труха и мелкая крошка глины. Под подошвами сухо хрустнули битые черепки. Кисло запахло пролитым сакэ.

Я шагнула за угол, поводя стволом «Танэгасимы» вправо-влево, готовая в любой миг всадить свинец в шевельнувшуюся тень, — но стрелять больше было не в кого.

Узкое подземелье вдоль обеих бревенчатых стен было до самого верха заставлено добычей с большой дороги. Штабелями громоздились перетянутые пеньковой верёвкой тюки с крашеным шёлком и парчой, темнели окованные медью дорожные сундуки, пузатые глиняные корчаги в соломенной оплётке и деревянные ящики с купеческими клеймами. Ближние к входу тюки нещадно посекло стальной насечкой от моих «рубашек»: плотная рогожа лопнула лохмотьями, наружу вывалились располосованные рулоны алой и золотистой материи, из расколотого кувшина по утоптанному земляному полу текло густое кунжутное масло, а поверх рассыпанных связок сушёных грибов и треснувших фарфоровых чаш белела каменная крошка.

А посреди узкого прохода между сундуками, возле отлетевшего к стене огромного лука с лопнувшей тетивой, лежал Сабуро. Вернее, то, что от него осталось.

Широкоплечее тело в тёмно-синем хитатарэ завалилось набок у самой неглубокой воронки в утоптанной земле; правая рука с обгоревшими до черноты, вывернутыми пальцами всё ещё тянулась вперёд, а вот выше измочаленного осколками воротника не было вообще ничего — только рваный багрово-чёрный обрубок шеи с белеющим сколом позвонка, из которого уже натекла широкая тёмная лужа, смешавшись с кунжутным маслом и пролитым сакэ. Похоже, когда к его ногам из коридора выкатился неведомый железный цилиндр с весёлым шипящим огоньком фитиля, бедолага наклонился над ним поближе и потянулся рукой — то ли рассмотреть диковину хотел, то ли собирался швырнуть обратно мне под ноги. Бедняге оторвало голову. Так вот почему паленым волосом пахнет. Я сглотнула комок в горле.

Ближайшие тюки со светлым столичным шёлком и низкие потолочные матицы над ним были густо, как из малярной бадьи, заляпаны бурыми ошмётками, волосами и мелкими осколками кости.

Из коридора за спиной показалась Бай Лин, которая трясла головой, склонив ее набок, так, словно пыталась воду из уха вытряхнуть, глаза ошалелые, круглые, так и блестят…

— Нечего было пальцы из уха вынимать. — ворчу я, понимая что никакие пальцы в ушах от такого не помогут, у меня вон тоже в ушах звон стоит, одной гранаты хватило бы с лихвой, каждая по три коку примерно стоит вместе с осколочной «рубашкой», надо бы сесть и посчитать во сколько мне сегодняшний день обошелся… хотя так все равно лучше чем самой вперед лезть, заточенной железякой размахивая. Чем больше расстояние между тобой и тем кто хочет твоей смерти — тем лучше.

Бай Лин тем временем перестала трясти головой, шагнула в жёлтый круг света, глянула на обезображенное тело у моих ног, на забрызганные мозгами рулоны парчи — и поспешно прикрыла нос и рот широким рукавом.

— О ками… — глухо пробормотала она из-под ткани. — Где у него голова, сенсей?

— Кто теперь уже скажет, — я переступила через лужу масла с кровью, стараясь не наступить в ошмётки, и подняла фонарь повыше, оглядывая ниши между сундуками. — И пожалуйста удержись от шуточек в стиле «потерял голову». Ищи бамбуковый тубус. За пазухой посмотри, если не разнесло, а я ящики у дальней стены проверю. Мне моя бумага нужна целой, пока сюда управляющий со стражей не припёрлись.

Мы пролазили в этой пропахшей кровью, жжёной селитрой и кунжутным маслом норе добрых полчаса — и всё без толку.

Сначала Бай Лин обшарила с ног до головы самого безголового Сабуро, морщась и вытирая испачканные пальцы о его одежду: за пазухой у него нашлись только кисет с огнивом, кожаный кошель с медью да короткий нож. Потом мы один за другим открывали все окованные медью сундуки, безжалостно выламывая крышки и дверцы, вскрыли шкатулки с долговыми расписками и слитками серебра, перетрясли ящики с китайским фарфором, распороли ножами подкладку у ближних тюков с шёлком и даже простучали доски обшивки вдоль стен на предмет двойного дна.

Пусто. Ни бамбукового тубуса, ни моей проклятой расписки в государственной измене.

А время тем временем шло — там, наверху, у разгромленного павильона уже наверняка переминались с ноги на ногу вызванные управляющие, челядь шепталась по углам, да и с перевала в любой час мог вернуться как Мицусада со своими «Алыми», так и недобитый младший братец наместника. Засиживаться в подземелье кротами дальше было просто опасно.

На какой-то миг, стоя посреди разворошённых сундуков с фонарём в вытянутой руке, я всерьёз подумывала плеснуть на тюки лампадного масла из уцелевших кувшинов, кинуть фитиль и спалить всю эту воровскую пещеру к чёртовой бабушке вместе с возможными тайниками. Но быстро остыла. Во-первых, это глухой земляной мешок с единственным узким входом без вытяжки: захлопни дверь — огонь сожрёт воздух за пять минут, задохнётся и только закоптит верхние рогожи, а бумага в каком-нибудь плотном ларце у самого пола останется целёхонькой, только копаться потом придётся в мокрой вонючей саже. А во-вторых… я покосилась на рулоны тончайшего столичного шёлка, на горки серебряных пластин в открытом ларце, на связки