Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

Системное окно вспыхнуло багровым:

«ЗДОРОВЬЕ: 1/150».

Одна единица. Одна-единственная, жалкая, последняя единица.

Но Эпсилон остановился.

Семь провалов-глаз погасли. Белый свет схлынул, как отлив. Дрон, всё ещё серый, но не рассыпавшийся, повис в воздухе, обмякший, как сломанная игрушка, но целый. Эпсилон замер, его чёрная поверхность перестала пульсировать.

Связь между нами дрожала, как натянутая струна. Я чувствовал в ней не вину. Эпсилон не был способен на вину. Но что-то похожее на замешательство, на недоумение. Как у собаки, которую хозяин одёрнул за поводок в первый раз.

— Молодец, — прохрипел я, отирая кровь с подбородка рукавом. — Хороший мальчик. Больше так не делай.

«Саня, — Тишина зазвучал осторожно, как хирург, объясняющий пациенту, что операция прошла не совсем так, как планировалось. — Ты только что потратил половину своих ресурсов на то, чтобы остановить фамильяра от убийства дрона. Ты понимаешь, что это значит?»

— Что значит?

«Это значит, что каждое твоё приказание будет отзываться такой же болью. И отнимать такие же крохи здоровья. Пока не отнимет последнее».

Я молчал. Смотрел на кровь, капающую с подбородка. На Эпсилона, замершего посреди амбара. На дрона, висящего за стеной в болезненном свечении.

Одна единица здоровья. Один приказ. Одна вспышка боли.

Если я хочу выбраться отсюда, мне придётся либо научиться управлять Эпсилоном без ментальных рывков, либо…

Либо бросить его.

— Тишина, — мысленно позвал я. — А если я его здесь оставлю? Брошу. Сбегу один. Что будет?

«Система не сможет его отозвать. Связь привязана к Осколку Высшего Портала в твоём ядре. Пока ты жив — Эпсилон твой. Но если ты уйдёшь далеко…»

— Что?

«Связь растянется. Парадокс внутри него начнёт расти быстрее. Рано или поздно — час, два, может, день — связь порвётся. И тогда Эпсилон снова станет чистильщиком. Только без хозяина. Без алгоритмов. Без логики. Просто хаос, запертый в оболочке из сломанной математики».

— И он начнёт стирать всё вокруг.

Я закрыл глаза. Чогот. Чогот тоже был фамильяром. Чогот тоже привязался ко мне на ядерном уровне. И когда пришло время, Чогот встал между мной и Эпсилоном, зная, что не выстоит. Чогот рассыпался в прах, чтобы его последний коготь успел процарапать поверхность чистильщика.

Чогот был преданным псом.

Эпсилон был оружием.

И я впервые за всё время боялся не врага. Я боялся собственного союзника. Того, кто стоял в трёх шагах от меня, безвольного, заражённого, привязанного. Того, кто в любую секунду мог развернуться против меня. Не потому, что хотел. А потому, что не мог иначе.

— Ладно, — сказал я вслух. Себе. Эпсилону. Тишине. Потолку, который продолжал осыпаться. — Ладно. Тащим его с собой. Других вариантов нет.

«Саня, ты уверен?»

— Нет. Но это не мешает мне принимать идиотские решения. Я в этом специалист.

Я попытался подняться. Ноги слушались плохо, как у марионетки, у которой оборвали половину нитей. Опираясь о стену, я встал, держась рукой за бревно. Голова кружилась, мир плыл, но я устоял.

За стенами амбара раздался новый звук. Не гул, не вой сирены, а голоса. Я выглянул в дыру. Васильева стояла у «Урала», прижимая к уху коммуникатор. Её лицо, освещённое мигалками, было сосредоточенным. Она слушала.

— … да, подтверждаем, — донёсся до меня её голос, усиленный динамиком. — Цель не идентифицирована. Уровень угрозы переоценён. Запрос на артефактный контур…

Я напрягся. Артефактный контур.

— Тишина, — мысленно позвал я. — Сколько у нас теперь?

«Меньше. Артефактный контур — это час-полтора. Они приедут с оборудованием, которое мы не сможем обойти. Отсекут аномалию, запечатают амбар, а потом начнут ковырять. И найдут тебя. И Эпсилона».

— Значит, надо уходить.

«Уходить куда? Свечение держит периметр. Любой, кто войдёт — исчезнет, как Лазарев. Любой, кроме…»

— Кроме меня. И Эпсилона.

«И Эпсилона. Но ты не можешь пройти сквозь собственное свечение. Это остаточная аномалия Эпсилона. Она стирает всё живое».

— Включая меня?

«Включая тебя. Ты — аномалия, но ты — живой. Свечение не делает различий».

Я сплюнул кровью на мёрзлую землю. Прямоугольник системного интерфейса мигал в углу зрения, предлагая варианты. Я мысленно пролистал список навыков. «Разрез Пустоты»: откат, ещё двадцать часов. «Ускорение»: нет маны. «Контроль»: откат, десять минут. «Разлом Путешественника»…

— Тишина, — я лихорадочно потянулся к навыку. — «Разлом Путешественника». Я же могу им открыть проход? Как тогда, в особняке?

«Нет».

— Почему⁈

«Осколок Высшего Портала. Тот, что в твоей груди. Он связан с Эпсилоном. Он держит параллакс. Он не может быть использован как транспорт, пока связь активна».

Я застонал. Тихо, сквозь зубы, чтобы не тратить остатки здоровья на полновесный стон. Всё. Все пути отрезаны. Выйти не выйдет: исчезну. Остаться не выйдет, атаковать, тоже не выйдет: нет ни сил, ни маны, ни оружия. Управлять Эпсилоном тоже нельзя: каждая попытка отнимает здоровье.

Я в ловушке. В ловушке, которую сам для себя устроил.

— Эй! — крикнул я в дыру. — Эй, лейтенант!

Васильева обернулась. Даже на расстоянии я увидел, как напряглась её фигура. Бойцы вокруг неё вскинули оружие. Молодой парень со сканером отпрыгнул назад, как ошпаренный.

— Войнов⁈ — её голос прорезал мёрзлый воздух. — Ты живой⁈

— Живее всех живых, — прохрипел я. — Хотя это ненадолго. Лейтенант, послушайте. Не входите в зону свечения. Любой, кто войдёт, исчезнет. Как Лазарев.

— Я знаю! — она повысила голос, и в нём проступила сталь. — Я видела! Поэтому и стою здесь, а не лезу внутрь!

— Тогда зачем послали дрона⁈

— Это был не я! — Васильева шагнула вперёд, и один из бойцов схватил её за рукав плаща. Она стряхнула его руку. — Это был аналитик на той стороне! Он не слушал!

— А, — я кивнул. — Аналитик. Понятно. Они всегда не слушают. Это у них профессиональное.

Васильева не ответила. Я видел, как она смотрит на меня: сквозь дыру в стене, сквозь больничное свечение, сквозь пространство, которое искажалось между нами. Её взгляд был цепким, острым, как скальпель. Она изучала меня. Не как офицер ОГО изучает нарушителя. Как человек, который пытается понять другого человека.

— Войнов, — произнесла она медленно. — Или как тебя там на самом деле зовут. Что у тебя в амбаре?

Я обернулся. Эпсилон стоял за моей спиной. Чёрная фигура с