Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

— Мой фамильяр, — ответил я. — Мой… новый питомец.

— Питомец, — повторила Васильева.

— Ага. Не очень ласковый. Но преданный.

Лейтенант молчала. Долго. Так долго, что я начал думать: может, она ушла. Может, связь прервалась. Может, она просто решила, что я спятил, и приказала бойцам открывать огонь.

Потом она сделала шаг.

Я не поверил своим глазам. Васильева, лейтенант ОГО, женщина, которая только что видела, как её сержант рассыпался в прах, сделала шаг вперёд. К зоне свечения.

— Лейтенант! — заорал один из бойцов. — Лейтенант, нельзя!

— Стоять! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Всем оставаться на позициях!

— Но… Лазарев…

— Я знаю про Лазарева! — она повысила голос. — Я видела! Я помню! И я говорю: стоять!

Она шла.

Через двор, сквозь туман из тающих дождевых капель, прямо к амбару. Бойцы за её спиной метались, кричали, махали руками. Кто-то бросился за ней, остановился на границе свечения, отступил. Васильева их не слушала. Она шла.

И не рассыпалась.

— Тишина, — мысленно позвал я, и собственный голос в голове дрожал. — Тишина, ты это видишь?

«Вижу».

— Она… она не исчезает. Почему?

Тишина не ответил сразу. Я слышал, как он лихорадочно перебирает данные, как анализирует, как пытается понять то, чего не понимает.

«Саня, — наконец произнёс он, и в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышал. Изумление. Настоящее, неподдельное изумление. — Она чистая. В ней нет ни капли аномальной энергии. Эпсилон не может её считать. Для его алгоритмов она — пустота. Не носитель, не цель, не ошибка. Просто… ничего. Он её не видит».

Васильева дошла до амбара. Толкнула покосившуюся дверь, ту, что не успел стереть Эпсилон. Дверь скрипнула, как старуха с больными суставами, и впустила её внутрь.

Она стояла в дверном проёме, и тусклый свет больничного свечения ложился на её лицо неправильными, искажёнными тенями. Плащ промок, прилип к плечам. Волосы выбились из пучка, мокрые пряди облепили лоб. Но взгляд, тот самый цепкий, ищущий взгляд, был прежним.

Она увидела меня. Окровавленного, лежащего на мёрзлой земле, с последней единицей здоровья и нулём маны. Она увидела Эпсилона, чёрную фигуру с синими прожилками, стоящую за моей спиной, как тень из кошмара.

И она не испугалась.

— Здравствуй, — сказала она.

Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить. Потому что впервые за долгое время я действительно не знал.

— Я знала, — продолжила Васильева. Голос был ровным, без эмоций, как у хирурга, объясняющего пациенту диагноз. — С самого начала. С того момента, как мой сканер в отделении зашкалил рядом с Войновым. Я не преследовала тебя, чтобы арестовать.

— А зачем? — мой голос вышел хриплым, как у столетнего старика.

— Потому что была единственным человеком в этом таймлайне, кто догадывался, что реальность вокруг тебя гниёт.

Я молчал. Эпсилон за моей спиной замер, но я чувствовал в связи между нами лёгкую вибрацию. Не угроза. Скорее, вопрос. Существо не понимало, кто эта женщина. Оно не могло её видеть. Но оно чувствовало моё замешательство. И ждало команды.

Команды, которая отнимет у меня последнюю единицу здоровья.

— Я не из ОГО, — произнесла Васильева. — И давно не из ОГО. Поднимайся. Нас ждёт Ворон.

Ворон.

Имя ударило под дых. Я вспомнил тот свиток идентификации, который купил, продав часть Искры. Вспомнил системное сообщение: «Следующий носитель Искры — Ворон». Вспомнил, как Тишина объяснял мне, что Ворон был аномалией, которая должна появиться. Что если Эпсилон найдёт его раньше нас, тот будет уничтожен. И тогда таймлайн схлопнется окончательно.

— Ворон, — повторил я вслух. — Откуда вы знаете про Ворона?

— Это не первый таймлайн, который я вижу, — Васильева присела на корточки рядом со мной. Близко. Так близко, что я мог разглядеть морщинки у её глаз, которых не было видно издалека. — И не первый, который гниёт. Поднимайся. Потом расскажу. Сейчас надо уходить.

— Куда? Свечение… оно сотрёт любого…

— Меня не сотрёт. Я же сказала: я чистая. А ты… — она посмотрела на Эпсилона. — Он пойдёт с нами?

— Он привязан ко мне.

— Знаю. Я чувствую связь. Она дрожит.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Вы чувствуете?

— Я многое чувствую, Войнов. Или как тебя зовут на самом деле.

— Громов, — ответил я. — Александр Громов.

— Вот. Вот это уже похоже на правду. Поднимайся, Громов.

Она протянула мне руку. Я посмотрел на неё, на эту руку, мозолистую, с мозолями от оружия, с тонким шрамом на запястье. Потом посмотрел на Эпсилона. Потом на пробоину в крыше, сквозь которую смотрели равнодушные звёзды.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Поднимаюсь.

Она помогла мне встать. Ноги держали, но плохо. Я опирался на её плечо, и она несла мой вес так, будто делала это каждый день. Может, и делала. Может, в этом и была её работа: таскать на себе раненых аномалий.

Эпсилон двинулся за нами. Тень. Бесшумная, безвольная, привязанная к моему ядру невидимой серебристой нитью.

— Подвал, — сказала Васильева, ведя меня к дальней стене амбара. — Там ход. Старый тоннель. Его проложили десятилетия назад.

— Кто?

— Те, кто знал, что однажды здесь понадобится выход.

Я не стал спрашивать подробностей. Не было сил. Единица здоровья тлела, как последняя свеча на ветру, и каждый шаг отзывался тупой болью в рёбрах. Эпсилон шёл за нами, и я чувствовал в связи между нами лёгкую вибрацию: то ли недовольство, то ли любопытство, то ли просто отголоски парадокса, копошащегося в его ядре.

Подвал амбара был таким, каким и должен быть подвал в старом, гниющем сарае на окраине деревни. Каменные стены, покрытые плесенью. Деревянные ступени, которые скрипели так, будто им было больно. Пахло сырой землёй, гнилью и чем-то ещё. Чем-то, чего я не мог определить.

Тоннель.

Васильева толкнула каменную плиту в дальней стене подвала. Плита подалась, открывая проход: узкий, низкий, вырубленный в скале. Оттуда тянуло холодом и запахом… нет, не земли. Времени. Так пахнет в музеях, в архивах, в местах, где хранится прошлое.

— Идём, — сказала она. — Быстро. У нас мало времени.

Я послушно шагнул в тоннель. Эпсилон за мной. Его чёрная фигура