Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

— Саня? — голос Васильевой донёсся из темноты. — Ты идёшь?

Я посмотрел на Эпсилона. Чёрная фигура. Синие прожилки. Семь провалов-глаз, направленных в мою сторону. Или в никуда. Я не мог понять.

Существо, которое привязано ко мне. Которое в любой момент может развернуться против меня. Которое Васильева хочет «стабилизировать», а значит, разорвать связь. И тогда оно снова станет тем, кем было. Чистильщиком. Без алгоритмов. Без логики. Без хозяина.

— Иду, — ответил я.

И двинулся вперёд. В темноту. За Васильевой. С Эпсилоном за спиной. Не зная, спасение это или новая ловушка.

Не зная и всё равно идя.

Потому что у меня не было выбора. Потому что единица здоровья тлела, как последняя свеча. Потому что Ворон был где-то в Великом Новгороде, и Система рано или поздно пришлёт второго чистильщика. Потому что Чогот рассыпался в прах, чтобы я мог дойти до этого момента. И я не имел права его подвести.

Темнота тоннеля сомкнулась вокруг меня. Где-то впереди мерцал фонарь. Где-то сзади, беззвучной тенью, скользил Эпсилон. А где-то в моей голове, тихий и усталый, шептал Тишина.

И я шёл.

Не зная куда.

Не зная зачем.

Просто шёл.

Потому что остановиться значит сдаться. А я не умею сдаваться.

Я Аномалия. И это, можно сказать, в моей должностной инструкции.

Бункер Хранители контура упрятали под Великий Новгород так, как в старину прятали клад: глубоко, надёжно, с расчётом на то, что ищущий устанет раньше, чем найдёт. Тоннель, по которому мы шли, был вырублен в известняке. Стены покрывали потёки воды, складывавшиеся в карту несуществующего материка. Пахло сыростью, старым бетоном и чем‑то ещё, чему я не мог дать названия. Временем, может быть. Или забвением.

Эпсилон скользил позади — чёрная тень с синими прожилками. Связь между нами натягивалась при каждом повороте, как нитка, на которую нанизали слишком тяжёлую бусину. Васильева шла впереди, её фонарь вычерчивал в темноте дрожащий конус света. Я — посередине, держась за стену. Единица здоровья, остававшаяся у меня после всех приключений в амбаре, превратилась в тлеющую искру на донышке. Каждый шаг отзывался тупой болью в рёбрах.

Тоннель кончился дверью. Обычной, стальной, с колесом‑штурвалом вместо ручки. Васильева крутанула колесо, и дверь со скрежетом подалась.

— Добро пожаловать в штаб, — сказала она, не оборачиваясь.

За дверью открылось помещение, заставленное оборудованием. Старые советские приборы с надписями «Осторожно, высокое напряжение» соседствовали с современными серверными стойками, гудевшими ровным низким гулом. На стенах висели схемы, карты, распечатки с подчёркиваниями красным маркером. Пахло машинным маслом, горячей электроникой и крепким чаем.

В центре зала, за столом, заваленным бумагами, сидел человек. Пожилой мужчина в инвалидном кресле. Волосы седые, стриженные коротко. Лицо изрезано морщинами, как старая карта оврагами. Руки, лежащие на подлокотниках, были худыми, костлявыми, но пальцы оставались длинными, цепкими — пальцами человека, привыкшего держать оружие. Глаза серые, водянистые, однако с той особенной остротой, что бывает у людей, видевших слишком много, чтобы позволить себе роскошь расфокусированного взгляда.

Он смотрел на меня. Не на Эпсилона, не на Васильеву. На меня. И в этом взгляде читалось узнавание. Так смотрят на старого знакомого, которого не видели лет двадцать и уже не надеялись встретить.

— Громов Александр Сергеевич, — произнёс он. Голос был ровным, чуть хрипловатым, с интонацией человека, привыкшего, что его слушают. — Аномалия класса X. Охотник S‑ранга в прошлой жизни. Носитель Искры Пустоты. Хозяин исполнителя Эпсилона. И, если верить нашим расчётам, единственный человек в этом таймлайне, способный увидеть завтрашний рассвет.

— Аркадий, — представила Васильева. — Лидер Хранителей контура.

Я молча кивнул. Сил на пространные приветствия не осталось. Эпсилон за моей спиной замер, и я уловил через связь лёгкую вибрацию в его ядре. Не угрозу. Скорее, замешательство. Бывший чистильщик не мог классифицировать человека в инвалидном кресле.

— Садись, — Аркадий указал на стул напротив. — Или ложись, если сил нет. У нас есть время. Немного, но есть.

Я сел. Стул был жёстким, деревянным, с вытертым сиденьем. Идеально подходил для разговоров, после которых жизнь делится на «до» и «после».

Аркадий помолчал, изучая меня. Потом повернул голову к Эпсилону.

— Не бойся его, — сказал он мне. — Он тебя не тронет. Я тридцать лет занимаюсь парадоксами времени. Знаю, что такое заражённый исполнитель. Знаю, как с ними обращаться.

— Тридцать лет? — я чуть наклонил голову.

— Тридцать. Я был охотником S‑ранга. В другой жизни. В другом таймлайне. — Аркадий усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что‑то похожее на горечь, быстро спрятанную за маской деловитости. — Тридцать лет назад я пережил собственный парадокс. Система пыталась стереть мой таймлайн. Я выжил. Но заплатил за это. — Он шевельнул ногами в кресле. Бесполезными ногами. — Спинальный контур сгорел. Зато я единственный в этом мире, кто понимает, с чем ты имеешь дело.

Я промолчал. Аркадий не торопил. Он плеснул мне чаю из старого эмалированного чайника в гранёный стакан. Чай был горячим, крепким, с запахом дымка. Я сделал глоток. Живое тепло разлилось по пищеводу, и мне показалось, что я впервые за неделю соприкоснулся с чем‑то настоящим, не отравленным хаосом и системными ошибками.

— Слушай внимательно, Громов, — Аркадий откинулся в кресле. — То, что я сейчас расскажу, тебе не понравится. Но ты должен это знать. Система не умеет прощать. Эпсилон был первым исполнителем, которого она послала за тобой. Но не последним.

— Второй? — голос мой был хриплым.

— Дзета. Условное имя. Система уже готовит его. И вот в чём главная проблема: Дзета не будет заражён парадоксом. Он будет чистым. И идти он будет не за тобой. За всем таймлайном. Зачистка сектора, в котором возникла неисправимая аномалия. Полная. Окончательная.

Я поставил стакан на стол. Чай плеснул через край, но никто не обратил внимания.

— Когда?

— Три дня. Может, меньше. Зависит от того, как быстро Система адаптирует алгоритмы к парадоксу внутри Эпсилона.

— И что, он его не остановит?

Аркадий покачал головой.

— Эпсилон заражён. Ты сам его привязал к себе через Осколок Высшего Портала. Система видит в нём дефектный инструмент. Она не станет его использовать. Она создаст нового. Чистого. И этот новый будет сильнее, быстрее, безжалостнее. У него будет вся мощь S‑ранга, весь опыт, вся логика. Против тебя выйдет твоя собственная идеальная версия.

Я молчал. Думать было тяжело. Голова гудела