Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Когда дошло до «этот договор существует, потому что мы его найдём», Лиза тихо сказала:

— Вот же гад.

Больше до конца записи никто не произнёс ни слова.

Паша остановил воспроизведение, закрыл крышку ноутбука.

— Ну, — сказал он. — Это сильно.

— Это очень сильно, — сказал Салтыков, отходя наконец от окна. — Признание в готовности к подлогу. С суммой. Под запись. Добровольно. — Он покачал головой. — Он либо слишком самоуверен, либо вообще не допускал, что ты придёшь с записывающим устройством.

— Скорее первое, — сказал я. — Он привык, что все двадцать два соглашаются. Пришёл с ощущением, что уже выиграл.

— И потому расслабился.

— Да.

Паша снова открыл ноутбук, что-то быстро делал, не поднимая головы. Через минуту сказал:

— Я сделал три зашифрованные копии. Одна у меня, одна на ящик, который зарегистрировал утром в поезде специально для этого, одна — Лизе. Если потеряется одна — останутся две. Если две — останется третья.

— Когда ты успел зарегистрировать ящик?

— В «Сапсане», по дороге. Делать всё равно нечего.

— Паша, — сказала Лиза, — ты иногда немного пугаешь.

— Я программист. Мы все немного пугаем. Это профессиональное.

Салтыков сел в кресло напротив меня.

— Теперь про холодную руку. Расскажи подробно. Что именно ты почувствовал?

Я подумал, как объяснить.

— У тебя ладонь горячая. Не «тёплая» — именно горячая, физически. У Паши — другое, но тоже чувствуется, что-то есть. У Морозовой, когда она кота гладила, воздух в комнате поменялся, стал легче. А у Дениса рука была как у человека, который только что с холода вошёл. Хотя он сидел в тёплом кабинете, в костюме, пил горячий чай.

— Ага, — сказал Салтыков и замолчал на несколько секунд. — Дед мне про такое рассказывал. Редко, но бывает. В сильном роду рождается ребёнок совсем без дара. Не «слабый» — это другое, слабый есть у многих. А именно без. Ноль. Пустой.

— И что с такими происходит?

— По-разному. Одни уходят из мира родов насовсем — живут обычной жизнью, женятся на обычных людях, дети рождаются без дара, и через два-три поколения от рода не остаётся ничего. Другие остаются внутри — из-за семьи, из-за денег, из-за власти. Формально Шуйский, по крови Шуйский, а огня нет.

— И отец знает?

— Конечно знает. С четырнадцати лет всем понятно, есть дар или нет, это не спрячешь. — Салтыков посмотрел на меня. — Вот почему Денис терпеливый. Игорь Витальевич, отец, — с огнём. А значит, горячий, быстрый, не терпит сопротивления. Денис — холодный, без огня. Он не может идти напролом, как отец, потому что внутри нет того жара, который толкает. Поэтому он ждёт. Считает. Выбирает момент.

— Как аудитор, — сказал я.

— Похоже на то. — Салтыков чуть усмехнулся. — Только у тебя вместо огня — чужая память и земля в голове. А у него — двадцать лет жизни в собственном роду без права голоса. Это, знаешь, тоже учит человека быть очень внимательным.

— И очень злым, — тихо сказала Лиза.

— Возможно.

— Тогда почему отец доверил такой разговор именно ему? — спросил Паша. — Если сын без дара — логичнее прислать кого-то из своих, с огнём.

Салтыков покачал головой.

— Наоборот. Именно поэтому и прислал. Денис холодный — он не сорвётся, не вспылит, будет говорить ровно и по делу. Прислал бы человека с огнём — тот бы давил. Арсений почувствовал бы давление и закрылся. А Денис пришёл с разумными предложениями и разумными угрозами. Без нажима. И это, между прочим, говорит, что он умный. Может, умнее отца. У отца есть огонь — и есть соблазн им пользоваться. А у Дениса огня нет — только голова.

В гостиной снова стало тихо.

Я думал об этом — о Денисе без огня. О том, что мы с ним, наверное, похожи больше, чем мне хотелось бы. Оба без дара. Оба держимся на голове. Только сидим по разные стороны стола.

Жалости к нему у меня не было. Но понимание — было. И от этого понимания было немного не по себе — потому что граница между нами оказалась тоньше, чем хотелось.

Никифор Палыч накрыл к четырём.

Борщ — настоящий, тёмно-красный, наваристый, с ложкой сметаны, разошедшейся розовыми разводами, с чёрным хлебом, натёртым чесноком. На второе — котлеты с картофельным пюре, политым маслом. В отдельной миске — квашеная капуста с клюквой. Простая еда, без ресторанных изысков. Но после двух часов в «Турандот» с одним чайником и блюдцем тостов, к которым я даже не притронулся, этот борщ был именно тем, что нужно.

Ели. Разговаривали — уже без вчерашнего напряжения, потому что главное было сказано и услышано. Паша рассказывал, как его питерский кот — звали его Буфер, «потому что хранит всё и ничего не теряет» — поначалу отказывался от нового корма, а потом сдался и теперь требует только его. Лиза рассказывала про своего несостоявшегося жениха — и, кажется, впервые рассказывала эту историю без злости, просто как нелепый анекдот из прошлой жизни. Салтыков по большей части молчал, но в какой-то момент неожиданно сказал, что дед его в молодости любил карты и однажды выиграл в преферанс настоящий самовар, который до сих пор стоит у него в квартире, — а вот деньги дед проигрывать себе позволял, «считал, что деньги приходят и уходят, а самовар — это самовар».

После борща и котлет был чай. После чая Паша снова открыл ноутбук и за двадцать минут показал обновлённую схему — диаграмму проекта «Совет», уже с учётом сегодняшнего дня.

— Вот, — сказал он. — Запись — наш главный козырь. Но его надо придержать до Совета. Если выйдет раньше — Шуйские найдут способ оспорить, объявят монтажом, провокацией, чем угодно. Значит, до восемнадцатого — полная тишина. Никаких намёков Кравцову. Параллельно собираем Совет. Безухов — пятый и последний. Без него Совет не считается. Значит, завтра — Тверская.

— Завтра, — подтвердил я.

— Один поедешь?

— Никифор Палыч. —