Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Куда, барин?

— В Тверскую. В Малое Воронцово. К Безухову.

— Когда?

— Завтра утром. Рано.

— Я буду готов, барин. К шести соберу всё в дорогу.

— И я поеду, — сказал Паша.

— Паша, у тебя работа.

— Фриланс. Я сам расписание строю. И мне интересно — я Безухова по всем базам прогнал, у него ни одного упоминания нигде. Вообще. Человек-призрак. Хочу посмотреть, что за личность.

— Дима? — спросила Лиза.

— Завтра с утра не смогу, — сказал Салтыков. — У меня один клиент, перенести нельзя, я и так ему дважды переносил. Но к обеду освобожусь. Если вы там до вечера — подъеду на машине.

— Может, и до вечера задержимся, — сказал я. — Посмотрим, как пойдёт со стариком. Прохор Гаврилыч говорил, он молчаливый.

— Тогда я следом, как освобожусь.

Салтыков встал, взял со спинки стула плащ.

— Поеду. Надо выспаться перед дорогой.

Уже в прихожей, надевая плащ, он обернулся.

— Арсений.

— Да, Дима.

— Ты сегодня хорошо провёл встречу. Особенно — что промолчал про запись и не дал ему понять, что понял про холодную руку. Это правильно было.

— Я знал, что нельзя показывать.

— Знать и сделать — не всегда одно и то же. — Он кивнул. — До завтра. Никифор Палыч, спасибо за борщ. Лучший, что я ел.

— Заходите ещё, Дмитрий Алексеевич. Всегда рады.

Салтыков вышел. Дверь за ним закрылась.

Лиза уехала через полчаса — её ждало такси, и она, обняв меня на прощание, велела «не геройствовать в этой Тверской и звонить, если что».

Паша остался. Ему, в сущности, и деваться было некуда, кроме гостиницы, а Никифор Палыч снова предложил ту свободную комнату, что предлагал в прошлый раз, — и на этот раз Паша согласился без раздумий.

— Мне правда так удобнее, — сказал он. — И, честно говоря, я уже привык к этому дому. Странно — пять дней всего, а будто давно.

— Это хорошо, — сказал я.

Он ушёл в свою комнату. Никифор Палыч убрал со стола — я предложил помочь, он отказался, как всегда, сказал «барин, отдыхайте, завтра дорога», и я не стал настаивать.

Я поднялся в кабинет отца.

Сел в кресло, не зажигая лампы. За окном по-прежнему шёл снег — медленный, ровный, бесконечный. Фонарь во дворе горел жёлтым, и в его свете было видно, как падают хлопья. На липе наросла белая шапка, и ветка склонилась ещё ниже, чем утром.

Я думал о Денисе Шуйском. О его холодной руке. О его терпении. О том, что он, возможно, единственный человек в Москве, который по-настоящему понимает, каково это — быть из рода и без дара одновременно. Понимает иначе, чем я: у меня хотя бы есть чужая память и эта странная земля в голове. У него нет ничего своего — только фамилия, семья, ожидание и холодная рука.

Мне его не было жаль. Но я понимал.

Я отстегнул диктофон от лацкана пиджака, который так и не снял с приезда, положил на стол. Маленький, тёмный, плоский. Сегодня он стоил больше, чем особняк, в котором я сидел.

Открыл блокнот отца, нашёл чистую страницу, написал:

11 ноября. Встреча с Д. Шуйским. Запись получена. Признание в готовности к подлогу, сумма — полмиллиарда. Настоящих документов у них нет. До 18-го — семь дней.

Денис Шуйский — без дара. Проверить, что это значит.

Завтра — Тверская. Безухов. Пятый.

Закрыл блокнот.

За три недели в этом блокноте, который открывался строчкой отца — «Аудит — самая полезная профессия в этом мире, жаль, что я не понял этого вовремя», — появилось два десятка новых страниц. Уже моих, не его. Тем же мелким почерком, который я, оказывается, унаследовал, сам того не зная.

Может, это и есть то, что земля называла своими словами: «он вернётся, не тот — но он».

Не тот — это точно. Совсем не тот.

Но — в его кресле. В его кабинете. С его блокнотом. И с его делом, которое я почему-то теперь считал своим.

Я лёг на узкий диван у стены, накрылся пледом. За окном падал снег.

Завтра — в Тверскую.