Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

открыл таблицу Василия Петровича и нашёл нижнюю строку. Сумму он помнил с прошлого месяца. Он подвёл палец под последнюю цифру и подержал. Палец был сухой. Свою долю он считал в уме, без бумаги и без калькулятора. О ней он договорится на встрече, в двух фразах, как со складом, и придёт она так же, через заказы. Выходило больше, чем он прикидывал, и склад с весенним подрядчиком рядом с этим выглядели разминкой. Ещё час назад эта строка стоила меньше: любой платёж от имени владельца Каспарян мог оспорить, пока не было второй ступени. Теперь вторая ступень лежала у Каспаряна во внутреннем кармане, сложенная вчетверо, и оспаривать он может что угодно, только не канал. Решений теперь могло быть хоть три за неделю: под каждым встанет подпись, которую Каспарян сам велел проверить.

Он закрыл таблицу и посмотрел на часы. Без десяти два. Скоро принесут чай.

* * *

Утром я проснулся раньше будильника и какое-то время лежал, не открывая глаз. Спал я кусками, и в каждом куске кто-то переходил дорогу, а я не успевал посмотреть кто.

Лера уезжала на Полянку. Она стояла в прихожей с сумкой, с ключами от машины на пальце, и застёгивала сапог.

— Ты сегодня едешь куда-нибудь?

— В магазин. Я тебе пасту обещал.

Она сняла ключи с пальца.

— Обещал. Я помню. — И задержала на мне взгляд, проверяя что-то своё. — Позвони, если что. Просто так тоже позвони.

Дверь закрылась, под навесом завелась её машина. Барон постоял носом к двери, убедился, что это надолго, и пришёл ко мне на кухню лечь на ногу.

Панкратов позвонил, когда я допивал чай.

— Ген, привет. Не отвлекаю? Я по порядку. Вчера у меня был выходной от смены, и я весь день провёл на Калужской, с открытия. Сел с Раисой Михайловной, она показала учёт, как она его ведёт, по дням. Потом наряды за месяц, я их посмотрел все, от первого. Всё нормально, Ген. Вникаю. Порядок там есть, только на бумаге его половина. Переношу потихоньку.

— Раиса Михайловна не против, что отвлекаешь от работы?

— Не против. Спросила, зачем мне наряды за весь месяц, когда хватит недели. Я объяснил. Потом чаем напоила. — Он сообщил это без улыбки, отдельным пунктом. — В ЦОДДе заявление лежит, отрабатываю, там всё по-людски. Мне ещё буквально пару-тройку дней, и всё, официально к тебе перехожу.

— Хорошо. Жду. От меня сейчас что-нибудь нужно?

— Пока нет. Попробую сам справиться. Понадобится, наберу.

— Набирай.

Он отключился первым: у него уже начался следующий пункт.

Список я написал на обороте квитанции: хлеб, сыр, помидоры, чеснок, базилик. Спагетти дома были, я проверил. Барон дошёл со мной до двери и сел.

— Тебе туда нельзя. Там колбаса на уровне носа.

Он лёг на коврик мордой к щели под дверью и остался дома, а всё, что рядом с ним гаснет, поехало со мной.

Магазин был обычный, у трассы, с тележками под навесом и автоматом с игрушками у входа. Я взял корзинку, вошёл и на первом же человеке понял, зачем на самом деле приехал.

Это была женщина с ребёнком в тележке, она выбирала бананы. Я смотрел на неё и не дышал, пока смотрел. Вокруг неё ничего не было. Обычная усталая женщина, серая по краю, от недосыпа. Ребёнок тянулся к винограду, и она не глядя отводила его руку. Я выдохнул, пошёл дальше и на следующем сделал то же самое.

Так я добрался до хлеба. Мужик в рабочей куртке, две школьницы с чипсами, старик с палкой, грузчик с тележкой. Я проверял каждого, коротко, каждый оказывался просто человеком, и после каждого у меня отпускало где-то под рёбрами и тут же собиралось обратно. Год я смотрел на людей, чтобы понять, что у них внутри. Сегодня я высматривал, нет ли чего снаружи. К хлебной полке у меня затекла шея.

Хлеб я взял не глядя. Потом посмотрел, что взял, положил обратно и взял нормальный.

У сырной витрины стоял один покупатель, плотный мужчина в расстёгнутом пуховике, с телефоном у уха. Он говорил кому-то: «Да беру я, беру, какой ты сказала, такой и беру». Я встал за ним и стал смотреть. На затылок, на плечи, на воздух возле плеч. Я смотрел так, будто от того, как смотришь, что-то зависит, и перестать не мог.

Мужчина договорил, убрал телефон и обернулся раньше, чем я отвёл глаза.

— Что?

— Ничего.

— А чего смотрим? Знакомы?

— Нет. Извините. Задумался.

— На сыр смотри.

Он забрал свой свёрток и пошёл, и от молочного оглянулся ещё раз. Был он красноватый от раздражения и совершенно живой.

Правильно оглянулся. Взрослый мужик стоит в сырном отделе и изучает чужой затылок, как охранник в ювелирном. Только охранник хотя бы знает, чего ждёт.

— Мужчина, вам что?

Продавщица была маленькая, в очках на шнурке, и нож держала уже наготове.

— Мне на пасту. Сверху потереть.

— Тогда вон тот не берите, на который смотрите. Он в горячем комком встаёт. Вот этот. Я своим его тру, зять сначала нос воротил, теперь сам с тёркой приходит. — Она приставила нож к куску. — Сколько отрезать?

Я не ответил. Мужчина в пуховике у молочного оглянулся в третий раз, и я опять смотрел на него, а не на нож.

— Мужчина. Сколько, говорю?

— Простите. — Я показал пальцами. — Вот так.

— Это грамм двести. На двоих?

— На двоих.

Она сдвинула нож на сантиметр шире и отрезала, не спрашивая.

— Лишним не будет. Так вкуснее будет.

Её я тоже проверил, не удержался, пока она заворачивала. Ничего.

На кассе передо мной стояла старушка и выкладывала мелочь из кошелька в монетницу, по одной монете. Кассирша ждала, потом перегнулась и стала помогать: «Вот эти два рубля ещё давайте, и всё, и хватит». На старушку смотреть было страшнее, чем на всех остальных, и я знал почему, и от этого знания было противно. Я посмотрел. Она считала монеты, спокойная, ровная, и сердилась на один только кошелёк.

На парковке я сел в машину, положил пакет рядом и не завёл. Ключ был в руке, рука лежала на колене. Минут за сорок я пересмотрел человек тридцать, и ни на ком ничего не оказалось. Это ничего не значило. Вчера до «Колумбуса» я тоже проехал мимо сотен людей, и все они были обычные, пока один не