Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

Я стоял. Дождь хлестал по лицу. Ветер трепал волосы. Под ногами, там, где раньше был камень колокольни, зияла пустота. И в этой пустоте не было ничего. Ни Искры. Ни Осколка. Ни Эпсилона. Ни Тишины. Ни ранга. Ни навыков. Ни маны. Ни здоровья, кроме того, что давало человеческое тело.

Я был Сашей Громовым. Восемнадцать лет. Без ранга. Без Искры. Без фамильяра. Без голоса в голове. Просто человек.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Холодные, мокрые, обычные человеческие руки. Без синих искр. Без парадокса. Без хаоса.

И вдруг.

На кончиках пальцев мелькнула синяя искра. Не моя. Не Эпсилона. Чужая.

Я уставился на свои руки. Искра мигнула снова. Тусклая, едва заметная. И исчезла.

Я поднял голову. Дождь хлестал в лицо. Серое небо нависало над городом. Где-то далеко, за горизонтом, за рекой, за полями, за лесами, кто-то проснулся. Кто-то, кого я не знал. Кто-то, чья Искра только начала пробуждаться. Третья.

Третий носитель. Третья Искра. И Система уже знала о нём.

Неделя в бункере Хранителей походила на санаторий для тех, кому некуда возвращаться. Меня кормили по часам, перевязывали, мерили давление старым советским тонометром, манжета которого пахла резиной и больничным коридором. Аркадий являлся дважды в день, в одно и то же время, словно по нему тоже кто-то сверял часы. Он подкатывал кресло к моей койке, придвигал гранёный стакан с остывшим чаем и смотрел. Не разговаривал. Только смотрел своими водянистыми серыми глазами, в которых жила та особенная острота, что остаётся у людей, перевидавших слишком много, чтобы позволить себе роскошь расфокусированного взгляда.

Я молчал тоже. Нам обоим нашлось о чём помолчать.

Тело восстанавливалось медленно, упрямо, по-человечьи. Рёбра срастались, синяки желтели и сходили, ссадины затягивались коркой. Никакой регенерации. Никакого «здоровье: 90/100». Просто мясо, кости и время. Я забыл, как это тяжело, когда перелом заживает шесть недель, а не шесть секунд. Забыл, как ноет нога, которую потянул, вскакивая с кровати. Забыл, что усталость копится и её не сбросишь, влив очко в выносливость.

А главное, забыл, как выглядит мир без интерфейса.

Первые два дня это пугало сильнее всего. Я по привычке скользил взглядом по стенам, ожидая, что вот-вот всплывут подписи, полоски, цифры урона, имена объектов. Ничего. Бетонная стена с потёками. Лампа дневного света: одна мерцала, вторая мигала, третья горела ровно. Дверь с облупившейся краской и номером, написанным от руки маркером. Мир стоял передо мной голый, без подписей, без подсказок, без этой вечной подсветки, к которой я привык за полгода охоты.

На третий день я добрался до конца коридора. Охранник у двери, молодой парень с короткой стрижкой и автоматом на ремне, проводил меня взглядом, но не остановил. В общей кухне я налил себе воды из кулера и пил долго, прислонившись спиной к стене. Вода была ледяной, от неё заныло в зубах. Я пил и следил за мухой, ползшей по потолку. Обычная, чёрная, домашняя. Перебирала лапками, описывала круги вокруг лампы. Я следил за ней с тем тупым вниманием, с каким следят за чем-то совершенно ненужным, лишь бы не думать о главном.

О главном думать не следовало. От главного ныло в грудине, там, где раньше жила Искра.

Тишина молчал.

Я звал его. Вслух, шёпотом, мысленно. Звал по имени, звал его обычным скрипучим тоном, звал так, как зовут человека, который точно должен быть дома. Дома пусто. В моей голове, которую полгода наполнял чужой саркастичный шёпот, советы, предупреждения, теперь стояла пустота, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Я бродил посреди этой пустоты и не знал, куда деть руки.

Привычка разговаривать с собой осталась. Я ловил себя на том, что формулирую мысли вслух, обращаясь к собеседнику, которого больше не существовало.

— Саня, ты совсем съехал, — говорил я отражению в оконном стекле. — Болтаешь сам с собой, как дед в очереди в поликлинику.

Отражение молчало. Я отворачивался.

Иногда, на грани засыпания, мне чудилось. Скрипучий голос на самом дне сознания, будто из-за толстого стекла. Я дёргался, садился на койке, вслушивался. И ничего. Только гул вентиляции в стенах, только капанье воды где-то в трубах, только моё собственное дыхание. Тишина молчал, и я больше не знал, мёртв ли он или просто спит там, в глубине, куда я не мог дотянуться. Это незнание было хуже всего. Лучше бы уж точно мёртв. Тогда хоть можно было оплакать.

Аркадий объявил сбор на седьмой день. Не мне одному. В командном зале собрались все: Васильева, трое Воронцовых, и сам Ворон, которого привели под конвоем из дальней палаты. Юноша сидел в углу, на складном стуле, подтянув колени к груди. Босой. Обувь ему так и не выдали. Синие искры на его пальцах то вспыхивали, то гасли, как аварийная лампа на приборной панели.

Воронцовы держались кучно. Ириша, и её братья заняли скамью у стены, и я заметил, как Ириша переглянулась с Серым, когда я вошёл. Взгляд у неё был особый. Оценивающий. Так смотрят на вещь, которая ещё вчера стоила дорого, а сегодня непонятно, нужна ли.

Я понял этот взгляд. Они видели, как я отдал Осколок. Видели, как схлопнулись Эпсилон и Дзета. Видели, как я остался стоять на руинах колокольни, мокрый, пустой, обычный. Зачем я им теперь, без Искры, без фамильяра, без голоса в голове, который подсказывал ходы? Зачем им Саша Громов, восемнадцать лет, без ранга?

Я сел на свободный стул. Аркадий откашлялся.

— Рад видеть всех живыми, — произнёс он. Голос ровный, чуть хрипловатый, с интонацией человека, привыкшего, что его слушают. — Неделя дала нам время. Но время заканчивается.

Он вывел на старый проектор, висевший под потолком, схему. Три точки, соединённые линиями, пульсирующие разными цветами. Две тусклые, почти погасшие. Третья, дальняя, яркая, нарастающая.

— Вот ваши Искры, — Аркадий указал костлявым пальцем. — Ваша, Громов. И Воронцова. Обе угасают. Ритуал слияния, о котором мы говорили, провести нельзя. Энергии двух затухающих Искр не хватит, чтобы зажечь третью. Закон сохранения работает и здесь.

— И что? — Ириша подалась вперёд. — Мы зря тащили пацана через половину области?

— Не зря, — ответил Аркадий. — Сигнал засветился. Третья Искра. Вот эта. — Он ткнул в яркую точку. — Далеко. Псковская область. И у неё есть имя.

Он помолчал. Это была его привычка, пауза перед главным.

— Игнатий.

Я не пошевелился. Но в