Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

Игнатий. Игнатий Игнатьевич Орлов, если память мне не изменяла. В моём прошлом, в том будущем, которого больше не существовало, он был одним из руководителей Управления. Тот, кто подписывал приказы на зачистку секторов. Тот, кто вёл моё дело последние три года моей охотничьей карьеры. Тот, по слухам, кто и спроектировал Эпсилона, и собрал первую линейку чистильщиков. Человек, которого я в своём мире так и не смог найти, хотя искал пять лет. Призрак. Легенда. Имя, которое произносили шёпотом.

Аркадий смотрел на меня. Ждал реакции. Ждал, узнал я это имя или нет.

— Откуда сигнал? — спросил я. Голос прозвучал ровно. Я не хотел выдавать, что внутри у меня сейчас творится.

— Детский дом. Посёлок Струги Красные, Псковская область, — Васильева открыла планшет, вывела спутниковый снимок. — Обычный государственный интернат. Десятилетний мальчик. Воспитанник. Система зафиксировала пробуждение Искры три дня назад. Уровень пока не определён, но тренд растущий.

— Десятилетний, — повторил я.

— Десятилетний, — подтвердил Аркадий. — В этом таймлайне Игнатий Орлов ещё ребёнок. Он ещё не вошёл в Управление. Ещё не спроектировал Эпсилона. Ещё не подписал ни одного приказа. Он просто мальчишка, который рисует на полу мелом и не знает, кто из него вырастет.

Я молчал. Серый за моей спиной присвистнул.

— То есть мы едем за пацаном? — Ириша нахмурилась. — За десятилетним? И что с ним делать? Усыновить?

— Решать будете вы, Громов, — Аркадий повернул голову ко мне. — Это ваша личная цель. Я лишь укажу дорогу.

Он не сказал «убить». Он вообще не любил это слово. Но я услышал его между строк. Убить. Подчинить. Или союзиться. Три варианта, которые я прокручивал в голове всю ночь накануне. Только теперь «убить» приобрело совсем другой вес.

Убить ребёнка. Десятилетнего. Ради спасения мира.

Я промолчал. Аркадий понял и это.

— Выезжаете завтра на рассвете, — закончил он. — Васильева с вами. Воронцовы, раз уж увязались, охрана периметра. Вопросы?

Вопросов не последовало. Все знали, что их и не будет.

* * *

Дорога до Пскова заняла сутки. Мы ехали в двух машинах. Впереди УАЗ Васильевой, позади микроавтобус Воронцовых, в котором на заднем сиденье, завернувшись в армейский плед, дремал Ворон. Я сидел рядом с Васильевой. Дорога петляла по мокрому асфальту, дождь шёл и шёл, дворники скрипели в такт каким-то моим невесёлым мыслям.

Часа через два, когда за окном потянулись бесконечные ельники и покосившиеся остановочные павильоны, Васильева заговорила. Не сразу. Сначала покашливала, прочищая горло, будто подбирала слова.

— Громов, — наконец произнесла она, не отрывая взгляда от дороги. — Я должна вам кое-что сказать. Про Аркадия. Про ритуал.

— Слушаю.

— Ритуал стабилизации, о котором он вам рассказывал, не связывает две Искры. Вы это уже знаете. Тишина вам сказал.

— Сказал. Перед тем как замолчать.

— Я про другое. Про саму суть. «Стабилизация», по Аркадию, это выборочное стирание. Тех фрагментов реальности, которые Хранители считают лишними. Целые таймлайны. Целые ветки. Целые жизни. Он называет это «обрезкой». Как садовник обрезает дерево, чтобы оно росло правильно.

Я молчал. Смотрел, как по обочине мелькает верста за верстой.

— В молодости Аркадий сам стирал таймлайны, — продолжала Васильева. — Руками. До того, как ему прожгли спинальный контур. Он был лучшим «садовником» Хранителей. Сотни веток на его счету. И знаете, что он хочет сделать с вами?

— Вернуть таймлайн к исходному состоянию, — ответил я. — Как будто меня здесь никогда не было.

Васильева покосилась на меня. Удивлённо.

— Откуда вы знаете?

— Потому что на его месте я бы делал то же самое. Я парадокс. Я вирус. Система не успокоится, пока я существую. Самый чистый выход, убрать меня из уравнения. Откатить всё к точке, где я ещё не вернулся в прошлое. Гвинера остаётся мёртвой, Эймон гибнет с ней, Сашка Громов получает свой S-ранг, проходит инициацию, гибнет в Гатчине или где-то ещё. Аккуратненько. По линеечке. Без парадоксов.

— И вы согласны?

— А вы? — я повернулся к ней. — Вы ведь едете со мной. Не с Аркадием. Со мной. К десятилетнему мальчишке, которого, по плану вашего начальства, нужно либо убить, либо стереть вместе со всем таймлайном.

Васильева долго молчала. Дворники скрипели. Дождь стучал по крыше.

В микроавтобусе за нами Ириша, надо думать, вела свой разговор. Я не слышал, но по тому, как она косилась на меня на остановке у заправки, понял главное. Они сомневались. Все трое. Они видели, как я отдал свою силу. Они не понимали, зачем я теперь нужен. Ириша, Серый и Женя были маргиналами, искателями удачи, людьми, для которых сила и ранг были единственной валютой. А я теперь был банкротом. Обнулённым. Обычным.

Перед отъездом от заправки я подошёл к их микроавтобусу. Ириша курила, прислонившись к борту.

— Спрашивай, — сказал я. — Не тяни.

Она выпустила дым, прищурилась сквозь него.

— Ладно, — она бросила окурок в лужу. — Спрошу. Зачем ты нам, Войнов? Без обид. Ты отдал свой Осколок. У тебя нет Искры. Нет этого, как его, фамильяра. Нет ранга. Ты теперь слабее Серого. Серый хоть D, а у тебя вообще ничего. Зачем мы тебя везём?

— Потому что я один знаю, кто такой Игнатий, — ответил я. — И один знаю, что с ним делать, когда мы до него доберёмся.

— И что ты будешь делать?

— Узнаю, когда увижу.

Ириша хмыкнула. Раздражённо, но без злости. Она мне поверила. Не в то, что у меня есть план. В то, что я честно не знаю. У неё самой хватало опыта, чтобы отличить ложь от растерянности.

— Ладно, — она раздавила окурок каблуком. — Поедем. Но если ты начнёшь творить херню, я тебя брошу. Без обид.

— Договорились.

Ворон говорил мало. За всю дорогу он произнёс, может быть, десяток фраз. Но каждое слово ложилось на весы, как гирька. На привале у реки, когда мы грели консервы на портативной плитке, он подошёл ко мне. Босой, в чужой, не по размеру, куртке. Сел рядом на бревно. Долго молчал, глядя на воду.

— Я видел третий сон, — произнёс он.

Я повернулся. Юноша не смотрел на меня. Смотрел на реку, на тёмную воду, на кружащих над ней чаек.

— Игнатий, это не ребёнок, — сказал он тихо, тем ровным, не