Резидент. Часть 6 - Никита Киров

— А без меня это не выйдет, и работать не будет.

— А зачем мне ты? С Русским я уже поговорил, а тебя он не любит.

— Тебя тоже, — отрезал Ланге. — Да и мы договорились в Цюрихе, что оплата после передачи прототипа.

— В Брюгге это было, Герберт, не привирай и заканчивай с проверками, — осадил я. — Да и кто знает, может, я сам займу место Русского? Он стал слишком проблемный, да и старый, а раз я теперь снова молод, можно сменить профессию. И ты, доктор Герберт Ланге, остаёшься не у дел… и это всё потому, что ты хотел моего провала. Вот тебе! Заслужил.

Я убрал сигарету в пачку, а потом поднял правую руку и показал два пальца, средний и указательный, буквой V, но ладонью не к нему (что означало бы знак «Победа»), а к себе, чтобы было оскорбительно для англичан.

Это не обычный американский «фак», а старинный жест британских лучников времён Столетней войны. Французы тогда отрубали пленным лучникам средний и указательный пальцы, чтобы они больше не стреляли, но уцелевшие лучники постоянно демонстрировали врагу, что пальцы на месте, и сейчас полетят стрелы.

И в Бирмингеме любили использовать его до сих пор, как оскорбление.

— Ты плохо обо мне думаешь, — сказал он, даже не меняясь в лице. — Вспомни, кто брал тебя на службу Её Величеству.

— Эдмунд, — отозвался я, имея в виду Епископа.

— Но всё же, ты пришёл ко мне.

— Потому что у тебя резервные копии.

— И не только. А память парня совсем исчезла? — вдруг спросил Ланге, даже не меняясь в лице. — Ничего не осталось?

— Что-то есть, что-то нет, а в чём дело?

— Лучше уничтожить. На всякий случай.

— Не стоит, всё равно это никто не использует. Я попрошу это извлечь, чтобы не терялся, и хотя бы в цифре был. А то знаешь, он был талантом, и мне бы такой помощник не помешал.

А вот это была самая сильная проверка. Туман — циник, людей кидал и ломал, но лишних смертей он не любил и всегда пытался избежать, когда мог. Хотя и слёз не проливал, если они случались и это было нужно для дела. Он же мною прикрывался, в конце концов.

Но если бы я сразу отмахнулся, типа, да и хрен с ним, с этим Вадимом, стирай, Ланге подумал бы, что это странно. И это сложилось бы с другими странностями, и он бы сделал другие выводы.

— Так какая оплата? — спросил Ланге, меняя тему. — Ты сломал мне систему! Если ты думаешь, что можешь отдать всё это Фредриксону в обход меня, то почему требуешь от меня какую-то…

— Не какую-то, а обычную. Десять биткоинов за мою работу. Плюс пять за вредность, как говорят русские. В конце концов, Фредриксон скоро умрёт и может не дожить до прототипа.

— Вот оно что. Но он переселится позже.

— Ты видел, кто его потомки и наследники? Они разорвут его империю ещё быстрее, чем сынок Корнеева успел потерять наследство своего отца. Да и его фирма растёт, пока инвесторы несут деньги в ИИ. Небольшая просадка — и они начнут их забирать. Так что когда он вернётся, старина — будет на мели и обсохший.

Последнюю фразу я произнёс на английском — Left high and dry, английская идиома, аналог нашей «у разбитого корыта».

— Тем более, как я слышал, — продолжал я, — он сам делит фирму на составляющие. Дробит всё, сейчас это уже не тот старый «ОмниПалант», а десятки мелких фирм. Или он уже собрался переселяться, чтобы управлять фирмой через другого человека?

— А ты же сам продал ему свою цифровую личность, — возразил Ланге. — Я в курсе, что ты дал себя отсканировать за деньги, и теперь весь «Омниус» крутится на твоих навыках.

— Будущее уже здесь, зачем с ним бороться?

— А нас в нём не будет.

— И для этого ты запустил систему Корнеева у себя и искал деньги, чтобы была возможность её крутить и самому на этом зарабатывать, опередив другие фирмы? — я усмехнулся. — Не говоря о том, что ты не хочешь умирать и ищешь прототип. Я смотрел логи системы.

— Нет, мой друг, дело в другом.

— А в чём? Хочешь бороться с прогрессом?

— Зачем? Просто надо смотреть, чтобы не только у Фредриксона были ключи от мира, но у других тоже. Не один диктатор, а множество игроков.

— И ты продаёшь им эту систему.

И тут доктор Ланге улыбнулся, а в памяти я обратил внимание, что в уголку его портрета чумного доктора лежит скрипка. А на скрипке любит играть дьявол, и выглядел доктор сейчас именно как он.

— Когда всё будут делать машины, — он посмотрел на меня, — рано или поздно, они станут одинаково эффективными, и все методы шифрования останутся не у дел. Любая тайна перестанет быть тайной, и тогда… её будут хранить иначе. Не на серверах, которые легко взломать, и не в сейфах, которые легко вскрыть.

— А в памяти, — сказал я.

— Именно. И пока Фредриксон, как и Корнеев при жизни, да и как многие другие, выстраивают свою систему, когда ИИ может всё, однажды, они пострадают от него сами. И тут… выходим мы. Наша команда лучших людей, для которых даже смерть — не помеха. Люди вроде нас с тобой, которые знают то, что не может выяснить ИИ, и умеют больше. И у нас будет инструмент, чтобы обращались именно к нам, а не к кому-то ещё.

— Но ведь это у Фредриксона будет система вечной цифровой жизни.

— А кто сказал, что она будет? — шепнул Ланге. — Можем дать ему надежду, а не результат. Показать ему тебя, но подсунуть другой прототип. И когда его не станет… прогресс не остановить, и другие разработают это тоже, и мы сами на этом заработаем. Мы можем распространить «Омниус» повсюду, и все им будут пользоваться. Но ключи от него будут у нас, если мы сделаем верно. И придут к нам снова, чтобы мы добывали для них сведения, которые иначе не поймать. Представь себе — лучшая команда в нашем деле, единственные, кто может сделать такую сложную работу.

Хитрый