Юрий Леляков - Великая тайна Фархелема

И Джантар как-то даже не задумывался, что уж сразу учился читать по книгам и журналам на разных языках: ведь, кроме родного улфаонтского и близкородственного ему чхаинского, надо было освоить ещё и совсем непохожий на них лоруанский — для учёбы в школе. И пусть даже он не мог не видеть, как сам отличался внешне от большинства населения Керафа — создавалось единое человечество, где никто не мог быть лучше или хуже лишь по таким признакам… И он, чувствуя себя представителем не какой-то особой группы или социального слоя, а именно единого человечества — готовился получить образование, чтобы работать на общее благо и общие цели. Тем более, часто повторялось — и невольно западало в память: чтобы жить в технической цивилизации, строить и развивать её дальше — нужна серьёзная основательная подготовка…

Но что казалось Джантару само собой разумеющимся: ни он сам, ни оба его старших брата — Кинтал и Тайлар — не имели никаких дел с так называемой «системой дошкольного воспитания», что и считалась самой первой ступенью подготовки человека к жизни вообще, и конкретно — в современной цивилизации. Всем троим, развивавшимся быстрее большинства сверстников, столь явно нечего было делать в ней — что Джантар не мог представить (и с немалым удивлением узнал потом), какого труда стоило родителям где-то доказать: они сами могут дать детям за счёт домашнего образования гораздо больше, чем эта система, рассчитанная, похоже, лишь на вовсе отсталые семьи! Правда — и Кинтал, а затем и Тайлар, мало рассказывали ему о своей учёбе, и потому он тоже слабо представлял, что ждёт его в школе, зная это лишь из книг и журналов. И с каким же недоумением узнал, чем была школа в действительности…

А что он «не такой, как все», не часть среды, где оказался — ему пришлось понять практически сразу же… На всю группу он был единственным каймирцем — и вообще кроме него, Кинтала и Тайлара, в школе их были буквально единицы, в старших группах, да и те лишь изредка, ненадолго, появлялись в школе (причину он узнал потом), основную же массу составляли лоруанцы и уиртэклэдцы, изъяснявшиеся даже и не литературно правильным лоруанским языком, а странным диалектом или жаргоном (незнание же уиртэклэдского — вовсе сделало его объектом насмешек)… И в этой ученической среде — постоянно разыгрывались дикие, непонятные страсти; разговоры сводились к нечестности при выполнении заданий, дракам между собой и наказаниям дома; во всём царил культ грубой силы, причастности к тёмным и запретным сторонам жизни, пороки и обиды были предметом своеобразной гордости, а стремление к правде и справедливости — презиралось; поражала сознательная жестокость к тем, кто заведомо не мог защитить себя; то и дело пропадали или приводились в негодность чьи-то вещи — а на взрослых рассчитывать не приходилось: они не желали ни в чём разбираться (кроме разве случаев, где были затронуты уже их интересы — и тогда с той же поражавшей Джантара суровостью обрушивали гнев иногда на вовсе невинных, не утруждая себя выяснением конкретной вины каждого). Сама же учёба — началась почему-то с нуля, уровня полной неграмотности, элементарных начал чтения, письма и счёта, и это — что особенно удивляло Джантара — считалось нормальным для прошедших «систему дошкольного воспитания»! Он видел, с каким трудом, через многократное повторение изматывающих однообразием заданий, они осваивали чтение и письмо лишь на одном языке — хотя сам свободно читал уже на трёх, а теперь осваивал четвёртый, уиртэклэдский… Что же эта «система» дала им? И что должен был делать в школе сам Джантар, зачем повторять элементарное — да ещё в такой обстановке и таком окружении? Но какую бурю возмущения вызвала попытка Джантара поставить перед учителем этот вопрос… Так ему впервые дали понять: в нём видят не личность, не будущего работника на благо всего человечества, проходящего серьёзную подготовку к жизни — а какое-то низшее, неразвитое существо, всё равно не способное понять истинный смысл того, как с ним поступают и чего требуют, и потому без права иметь об этом своё мнение. «Знания — это ещё не всё, надо понимать жизнь, уметь вести себя в обществе, и не считать себя лучше других», — так закончил учитель свою гневно-сумбурную тираду, и Джантар хорошо запомнил эти слова… То есть, «понимание жизни» и «умение вести себя в обществе» могло сформироваться у него (как и всякого ученика) — лишь через постоянные столкновения с грубостью, несправедливостью, одни и те же задания ученикам с разными способностями и подготовкой, сведёнными в группы по признаку года рождения (где эти задания, нередко оскорбительно примитивные для одних, были едва посильны другим), да ещё, видимо, черeз то, что если отставание в учёбе встречало хоть некоторое снисхождение, то к неудачам в спортивных и трудовых заданиях отношение было строже — и как раз для Джантара это стало особенно серьёзной проблемой. Он, на вид здоровый и стройный (как впрочем, практически все каймирцы) — с раннего детства был малоподвижен, не испытывал тяги к сбросу, выплеску излишних физических сил, да и сам спортивный азарт первенства в борьбе чисто физических качеств был ему чужд и непонятен — но в этом его и не желали понимать. Обществу требовались «физически развитые» люди — и именно это было едва ли не главным во всей подготовке младших школьников, овладение же сколько-нибудь серьёзными умениями и навыками отодвигалось на потом, в туманную даль старших групп… И при этом ученикам постоянно твердили: они пока ничего не дают обществу, а только берут от него; они — не самостоятельные личности, а лишь их заготовки, сами ни на что не способные, и потому должны быть благодарны взрослым за то, как те о них заботятся, помогая стать полноценными людьми. Но «помощь» и «забота» была весьма своеобразной…

Взрослый, как полноценная личность, имел право на какие-то человеческие черты, особенности, слабости, мог бывать больным, усталым, что-то забыть, не знать, не уметь, не хотеть, в конце концов — с ученика же, как с «заготовки человека», можно было требовать на пределе его способностей, не снисходя ни к каким обстоятельствам жизни. Взрослый мог быть в чём-то неправ, ошибиться, оговориться, и на это ему указывали вежливо и тактично — такой же промах ученика становился предметом осмеяния, позора, унижения совершённой ошибкой. Взрослый мог позволить себе расслабиться, отвлечься, о чём-то задуматься — ученику следовало быть всегда собранным и готовым ответить: почему что-то не так в его поведении, внешности, он не так на кого-то посмотрел, не поприветствовал незнакомого взрослого (с которым, по мнению другого взрослого, должен был быть знаком)? Взрослый в любой критической ситуации мог струсить, сбежать, позвать на помощь, и общество отнеслось бы к этому с пониманием — для ученика же апеллировать к помощи взрослых или пытаться «по-взрослому» решать свои дела было позором, он должен был рассчитывать лишь на свою силу и ловкость, будто вправду был низшим существом, живущим по иным, не человеческим законам. Взрослый в любом разговоре мог свободно демонстрировать свой уровень знаний, не опасаясь, что на него с целью некой проверки тут же будет возложено дополнительное задание с требованием выполнить к такому-то сроку — c учениками случалось и такое. Среди взрослых худших не ставили в пример лучшим, успехи в интеллектуальной деятельности не противопоставлялись успехам в спорте и физическом труде, взрослый, наконец, мог прямо заявить, что при своём положении в обществе не обязан иметь с кем-то дело — в школе же выполнение общего задания вполне могли возложить на психологически несовместимых учеников, и ответственность за срыв нёс тот, кто не сумел повлиять на напарника. Взрослый мог брать в школьной библиотеке любую литературу, и его никто никак не контролировал — ученикам же старших групп из-за недостатка информации в учебниках приходилось брать дополнительную литературу просто по необходимости, но многого на руки не выдавали, разрешая читать лишь там, на месте, и персонал ревностно следил, чтобы ничего не прочли сверх «положенного», так что книга, пусть чисто случайно раскрытая не на той странице, сразу оказывалась вырванной из рук. И совсем что-то оскорбительно-издевательское получалось с той же физической закалкой: ей никак не способствовала тяжёлая и неудобная школьная форма, под которую иногда на свой страх и риск надевали не всё полагающееся нижнее бельё (а полагалось почему-то двуслойное) — но даже в дни, когда не было спортивных или трудовых занятий, и никто не ждал, что это будет замечено при переодевании из одной формы в другую, вдруг устраивались унизительные «проверки гигиенического состояния учеников» с последующей фиксацией выявленных «нарушений» в школьном досье каждого. И всё это, вместе взятое, рассматривалось почти как священный долг школьника перед старшими, в чём он не имел права сомневаться, иначе — что учителя не стеснялись говорить в присутствии самих детей — те либо могли вырасти избалованными и изнеженными, либо наоборот, начать сбиваться в преступные группировки… Того же, о чём знал Джантар из книг и журналов: специализации по интересам, работы с современной техникой, серьёзных самостоятельных исследований, по крайней мере в старших группах — ему, оказывается, никто и не обещал! Читал-то это он — о Чхаино-Тмефанхии, а город Кераф вместе с Каймирским перешейком и полуостровом Каймир относился к совсем другому государству — Соединённой Лоруане. Где важнее всего считалось — не подготовить ученика в самостоятельной жизни, а постоянно контролировать поведение, занять чем-то его время, чтобы иначе, хоть немного оставаясь наедине со своими мыслями, он не стал склоняться ко злу… И стало быть, такой путь — униженного невольника, учившегося под надзором — ему предстояло пройти, прежде чем он станет полноценным человеком, достойным решать задачи нового времени? И во «взрослой» жизни, получалось, ценился лишь тот, кто сумел выдержать 12 лет такой учёбы, не сойдя с ума?.. Но увы, пока что он, фактически самый способный в группе, скатывался в учёбе на далеко не передовые позиции — из-за постоянной, никак не проходящей усталости. А ведь в старших группах нагрузка была ещё больше, были предусмотрены трудовые повинности по обслуживанию школьного здания, а в дальнейшем — и просто в качестве малоквалифицированной рабочей силы где придётся, порой с выездом за город, и сверх того ещё походы и «занятия на природе»… И хотя Джантар знал о подобном и раньше — теперь, увидев лоруанскую школу изнутри, не мог без тревоги думать, что будет, когда в том возрасте окажется он сам. И родители не могли не думать об этом — и всё чаще в их разговорах стали звучать слова «особый режим»…