Юрий Леляков - Великая тайна Фархелема

Однако чем больше Джантар размышлял над этим, пытался вникнуть в окружающую его жизнь, разобраться в ней (сперва по литературе, что считалась детской, а затем, всё более разочаровываясь — и по «взрослой»), тем больше росло его недоумение по поводу перспектив, недавно представлявшихся такими радужными… Ни о каком более совершенном обществе, скором освоении океанского шельфа и космическом взлёте человечества Фархелема — речь будто уже не шла. Наоборот, всё откровеннее утверждалась несостоятельность многих прежних оптимистических прогнозов. Вдруг стали говорить о том, что ресурсы планеты не безграничны, а их разведанные запасы — меньше, чем ожидалось; население быстро растёт, а производство продовольствия за его ростом не поспевает; многим людям всё ещё недоступно самое необходимое (или по крайней мере то, чем давно обладают другие); надежды на удешевление производства многих товаров не оправдались — так что, по логике, и было уже не до скорого выхода в космос. Правда, что-то было неладно и даже вызывало протест: ведь нигде толком не разъяснялось, какие именно проблемы не удаётся разрешить за счёт любых новых технологий, и что за «не имеющие необходимого» вдруг объявились в одной из самых богатых и благополучных стран планеты. Тем более, казалось, были известны уже пути решения продовольственной проблемы: освоение ресурсов океана; массовое строительство фитотронов с регулируемым световым днём и спектральным составом освещения; выращивание в биореакторах культур отдельных клеточных масс; намечались уже и исследования в области прямого химического синтеза белков, и применения мутагенов для ускорения селекционных работ — но и тут всюду вставали загадочные тупики, связанные то ли с дороговизной неких первоначальных затрат, то ли с психологическими барьерами. Нагнетался страх перед якобы могущей возникнуть «неестественной для человека средой обитания» с неизбежным отрывом от «извечной нравственности»; перед новыми, искусственно выведенными, опасными формами жизни; в бедности бедных стран — обвинялись богатые, где человек якобы испорчен цивилизацией и потому глух к проблемам бедных; но выхода не предлагалось никакого: всё лишь сводилось к тому, что производство и прикладная наука обманули ожидания общества, не дав чего-то обещанного, а фундаментальная наука увлеклась дорогостоящими проектами по достижению малореальных, малопонятных и мало кому нужных целей — и почти с очевидностью следовал вывод: надо отказаться от исследований, которые не обещают немедленных практических успехов, и сосредоточиться на удовлетворении «насущных нужд простого человека»… Впрочем, вскоре стали высказываться и новые сомнения: нужна ли вовсе человечеству Фархелема столь развитая промышленность, учитывая ограниченность ресурсов планеты — и в чём ценность научного знания, если оно всё более становится непонятным «простому человеку», отрывается от «насущных нужд», не даёт ответа на «самые главные вопросы» (какие — оставалось загадкой, они нигде не конкретизировались)… А общее впечатление складывалось такое, будто кто-то не мог чётко сформулировать беспокоящие его проблемы, но считал своим долгом выплеснуть эту тревожную неопределённость на страницы прессы, и через неё — в умы возможно большего числа людей. Ведь жалобы шли буквально на всё: и на неудовлетворённость конкретных материальных потребностей; и тут же — на переусложнённость насыщенного техникой мирa; и — на бездуховность общества, отсутствие в нём не то какой-то веры, не то лидеров, которые должны его куда-то повести; и — на чрезмерное внимание к «исключительным талантам», принижающее опять-таки «простого человека»; и — на испорченность самого современного человека техникой и его отрыв от природы; хватало — и вовсе невразумительных, сумбурных, явно не материального, но и не духовного плана, претензий вообще непонятно чем обделённых людей; ну и конечно — не было забыто молодое поколение, которое, как всегда, обвинялось во всех мыслимых и немыслимых пороках, и злостном противодействии старшим в их искоренении. Но теперь это обретало уже иной — не туповато-ворчливый, как прежде, а грозно-обличительный характер, и едва ли не планетарный масштаб: молодое поколение как бы хотело взять слишком многое с уже катящейся к какому-то бедствию планеты, с её без того скудеющих ресурсов! И соответственно стали подаваться в «детской» прессе привычные излияния старших о собственном детстве: как они довольствовались малым, покорно сносили несправедливость тогдашних старших, позволяя себе пакостить линь сверстникам — и едва ли не потому в первую очередь и стали впоследствии тем самым «поколением победителей» и «поколением строителей великой державы». (То есть — уже само право на оценку состояния современной цивилизации получал лишь тот, кому в ней плохо; а на мнение по проблемам нынешнего детства — тот, кто убого или недостойно прожил своё?) И всё это вырастало почти до мифологических масштабов в плане смятения непонятно перед чем и ожидания непонятно чего… И в том же плане вскоре пошли в ход всевозможные промышленные, транспортные и прочие катастрофы — из которых даже не сразу выделился номером первым, символом из символов, взрыв дирижабля со всей экспедицией в небе над Западным континентом, в своё время не вызвавший заметного резонанса, так как мало освещалась в прессе сама экспедиция. (А вот чисто природные катастрофы — равно как успехи технической цивилизации в борьбе с ними — почему-то никак не шли в зачёт, ничего не символизировали. Основной акцент был — на ошибки человечества, разума, оторвавшегося от каких-то «тылов»…)

А временами — доходило вовсе до абсурда… Например — когда упор вдруг стал делаться на бесплодность попыток детского творчества (по крайней мере в областях, очевидно выходящих за пределы школьной программы), и «детская» пресса стала изобиловать примерами ошибок, просчётов, несчастных случаев в итоге «преждевременного самоутверждения» (причём подавая так, будто подобное никогда не случалось в работах и поисках взрослых). Но думал ли кто-то о конкретных подростках — которые, возможно, разуверившись под давлением такой пропаганды в своих силах и способностях, бросали начатые дела, отказывались от планов — и что, возможно, теряло на этом человечество?..

…Тогда Джантару и встретилась та газетная публикация якобы случайно найденных чьих-то детских дневников… Правда, и он уже не помнил всего: ту газету видел лишь раз, а потом она почему-то не сохранилась. Но он помнил — как, едва просмотрев первые (наивные, чисто личные, касавшиеся школьных, ученических проблем, и вряд ли вовсе для постороннего глаза) фрагменты, сосредоточился на последующих, по серьёзным вопросам… с комментариями к ним будто какого-то дурака или сумасшедшего!.. Речь шла о том, что закон и государство не столько защищают личность, сколько подминают под себя, заставляя действовать вопреки убеждениям и чувству долга, чтобы не нарушить статью закона, оказавшуюся неспособной предусмотреть конкретную жизненную ситуацию — и тут же это объяснялось… отрицательными личными качествами автора дневников: якобы слабостью, трусостью и склонностью к правонарушениям! В другом фрагменте — на попытки дать определение понятия «разумное существо» и сформулировать его основные права — следовало возражение: тогда уж наряду с правами надо определись и обязанности (и даже предлагалось, какие — но тогда… в одном ряду с основополагающими правами на личную безопасность в среде других разумных, и возможность реализации жизненного предназначения на общее благо — оказывались «обязанность получить школьное образование», «обязанность трудиться», и даже «обязанность помогать старшим по дому» — нелепости чего кто-то, готовивший публикацию в припадке морализаторского скудоумия, не заметил)! И сами формулировки: «права разумного существа признаются за всяким существом, обладающим достаточно развитым интеллектом и самосознанием, которое признаёт эти права за другими существами того же статуса, наделёнными теми же правами и признающими их, в свою очередь, за ним»; и «аргументы силы против разумных или предположительно разумных существ могут быть применены в ответ лишь на неспровоцированную угрозу применения силы»; и рассуждения в последующих фрагментах, что для искоренения преступной среды надо оказывать всяческую поддержку тем, кто искренне намерен вырваться из неё, но при отношении к последующим рецидивам как к сознательным ответам злом на добро и нарушению основных прав разумных существ, со всем, что отсюда следует — всё это было охарактеризовано как «бесплодные умствования незрелой личности, основанные исключительно на собственной слабости, трусости и неумении наладить отношения в среде сверстников». И наконец, последние, самые поздние фрагменты — полные уже смятения и неуверенности в ожидании каких-то грядущих перемен — наверняка должны были стать свидетельством жизненного краха этой «незрелой личности» и подвести читателя (примерно того же возраста) к соответствующим выводам. Будто кто-то и вывернул всем на обозрение чьи-то незавершённые поиски и сам внутренний мир — именно как символ бесплодности попыток школьника размышлять о чём-то сверх школьной программы… И Джантар, испытав настоящий шок, даже не сразу понял: во-первых — дневник публиковался явно не на языке оригинала, это был перевод с языка, похоже, чхаино-каймирской группы, а во-вторых — те, кто готовили публикацию, явно не опасались ответа автора, и, стало быть, знали, что ответить он не может. И в самом тексте — чувствовались не вполне современные настроения, идейные поиски какой-то иной, далёкой, но… знакомой ему эпохи! Когда на такие темы: более справедливых законов, основных прав человека, коренном разрешении проблемы преступности — много думали и открыто рассуждали неглупые и вполне достойные взрослые! И более того: некоторые фразы были очень знакомы, как… его собственные!..