Сергей Пономаренко - Час Самайна

— Мне кажется, мадемуазель Яблочкина? 

Я дала утвердительный ответ, хотя была поражена: что его заставило вдруг вспомнить, что мы знакомы? Как это не было странно, мы разговорились. Он оказался не курсантом, а помощником лекаря. Мы с ним мило разговаривали. Он угостил меня конфетами, пригласил пить чай. Я познакомила его с Ма­рией, и мы втроем пошли пить чай. Потом Мария заявила, что хочет есть, и он предложил своего хлеба, но за ним нужно было идти на квартиру. Он пригласил меня в спутницы. Пришлось идти через спальню курсантов. Это длинная комната, по обе­им сторонам кровати. На некоторых уже спали юнкера. Он привел меня в докторский кабинет, где и оставил. Он вскоре вернулся, и мы отправились обратно. Стали пить чай, уже с хлебом. 

Потом Мария оставила нас одних. Мы пошли в гостиную Нашли укромный уголок и уселись. Мария сидела за роялем. Воз­ле нее собралась кучка курсантов. Один из них аккомпанировал, а Мария пела. Было так хорошо и уютно! А собеседник развле­кал рассказами и все время жал мне руки. Мы сидели близко друг к другу. Плечо к плечу. Его близость так приятно ласкала меня. Вообще он мне понравился. Нравились его черты. Он темный шатен или даже брюнет, красивый рот, мягкие черненькие уси­ки. Мне страшно хотелось его поцеловать. Все время вспоми­нался Иван, и воспоминания казались кошмаром. Да и Марусь­ка подготовила почву к этому. Еще в буфете, когда он ходил за чаем., она сказала, что Саша гораздо лучше Ивана и очень хо­рошо себя держит. И если я не живу с Иваном, то она совето­вала бы отказать ему. Мне стало обидно, что Иван с моей честью забрал у меня и свободу. И за что я все это отдала? Ведь я очень редко слышу от него ласковые слова, да и те какие-то грубоватые, совсем не то, что мне хочется услышать. Он так груб и, наверное, будет бить меня, если я выйду за него замуж. 

Итак, мне стало жаль себя и свою разбитую жизнь. И зачем я только встретилась с Иваном и села не в свои сани? Этого не случилось бы, если бы я поменьше доверяла ему. И все это произошло потому, что я слишком мало видела людей и никог­да не встречалась с подобными личностями. 

Я сидела с Александром и думала об Иване, сравнивала одно­го с другим. А может, и этот такое же золото? Впрочем, я очень мало его знаю. Да и вообще ни о чем серьезном и не думаю. Просто поволынить я не прочь. Сидела как в угаре, так хотелось хоть немного отвести душу. Может, музыка на меня подей­ствовала? Я сама не могла определить свое душевное состояние. Душа так и разрывалась на части от жалости к себе. Так хо­телось плакать и выплакать всю душу! Боже! А что ждет меня впереди? Гибель, гибель! Или же я вознесусь, буду иметь хорошее материальное положение, или упаду совсем низко. 

Шура что-то рассказывал, а я все думала. Пора было домой, но он не отпускал меня. Пошли в зал. Там все еще танцевали.

А времени было около шести. Потом он пошел надеть пальто, а я принялась искать Марию. Искала, искала и нигде не могла найти. Пришел Шура в пальто, и мы продолжили поиски. На­шли ее в буфете. Она сидела с юнкером в сторонке, так что их было трудно заметить. Мы пошли домой, а Шура нас про­водил и обещал навестить. 

Пришла домой как в угаре. Легла поспать пару часов и вста­ла под впечатлением вечера. Шура не выходил из головы. И на службе сидела и думала о нем. Иван казался кошмаром, не хо­телось думать о том, что он существует.

Дальше следует поздняя приписка.

Позднее, через несколько лет, я часто вспоминала тот вечер и неожиданное внимание со стороны Александра. Ведь до это­го мы неоднократно встречались, но он не проявлял ко мне такого интереса, как тогда. Думаю, это судьба предлагала мне выбрать более верный путь, чем тот, по которому я шла. Ведь я догадывалась, что ожидало меня в совместной жизни с Иваном, и, зная свой характер, понимала, что буду это тер­петь до поры до времени. А я не заметила знака судьбы, не вос­пользовалась ее подсказкой и пошла по пути, который привел меня в этот поезд, летящий в НИКУДА.

Петроград. 25 февраля 1918 года 

В пятницу прямо со службы я поехала к бабушке и осталась там ночевать. Мама тоже была там. Мне невыносимо хоте­лось спать, я даже заснула на стуле. Получила письмо от Ива­на. Оно порядком растрогало меня, таким теплом от него веяло. Он так ласково ко мне обращался, что мне даже стыд­но было того, что я думала о нем. Иван, как бы он ни был груб, все-таки любит меня. И любит так, как больше никто не полюбит.

Какой он милый и родной! И мне жаль, очень жаль было бы с ним расстаться. И сразу образ Шурки потускнел! 

В субботу пришла домой. Мама уже уехала. Квартира пустая и разваленная. Я первым делом выстирала кое-что, вымыла пол на кухне, а уборку комнаты оставила на воскресенье. Кто-то постучал, но я даже не подошла к двери. Не хотелось, чтобы кто-нибудь помешал моей работе и одиночеству. Так хотелось заглянуть поглубже в себя. Все думала, люблю ли я Ивана. И мне отвечало два голоса. Один говорил, что вовсе я его не люблю и что моей любви он не стоит, что я могу найти более подходящую пару. А другой голос уверял, что лучшего друга, чем Иван, мне не найти. Что любить меня больше его никто не будет. И вооб­ще он очень хорошо ко мне относится, а кроме него у меня уже никого не может быть. Я старалась прислушаться к второму голосу, заставить себя следовать только ему. Досадно, что я не могу укрепиться ни в одной мысли. Например, задаться целью выйти замуж за Ивана и стараться всеми силами исполнить это. 

Но, думаю, успею еще пожить семейной жизнью, хотелось бы немного «попорхать». Все еще не верится, что крылышки уже обожжены. Ну почему я никого не люблю? Если бы любила, то знала бы, что делать: выходить замуж по любви или по рас­чету? А теперь не знаю. У меня есть немного любви и немного расчета. Кажется, так. Но так боюсь себя: а вдруг я кого-нибудь другого полюблю? Ведь я быстро влюбляюсь и быстро забываю.

Петроград. 27 февраля 1918 года 

Вчера послала письмо Ивану. Захотелось хоть какое-нибудь общение с ним иметь. Написала, что приеду в субботу Не знаю, как дождаться субботы, так соскучилась по нему. 

Вчера со службы приехала домой, открыла свою комнатку. Так мне дома понравилось. Пахнуло таким уютом. У бабушки хоть и большая комната, но ничего не стоит. Как-то холодно и не­уютно. Пошла в кооператив, получила хлеб и картошку. Хлеб съела, так как была страшно голодна, а картошку привезла ба­бушке. Она меня накормила, напоила, и часов в восемь мы с нею завалились спать. Хорошо, если бы так все время продолжалось: приходила бы к готовому обеду и встречала бы меня бабушка, которая накормит и напоит, уберет все за мной. Да только это недолго будет продолжаться — бабушкины запасы уже истоща­ются.