Ольга Онойко - Море Вероятностей
Но всё же детское тело устаёт быстро, напряжённая работа ему не по силам… и вот великий Авелья лелеет на руках девочку, уснувшую по пути. Данкмар сдержал желание обернуться и ещё раз посмотреть на них.
Хор начал «Преуготовление». «Когда же покажется клятый Ландвин, — кусая губы, подумал Данкмар. – Он начнёт красоваться перед аудиторией, и я смогу отвлечься». Он стал рассматривать собор. На ближайшей фреске Итариаль Гнев Божий держал копьё, готовый отправиться с ним в последнюю битву; златокудрый ирсирра, тонкий и светящийся, как язык пламени, был словно списан с нового тела полковника Авельи… Напротив Господь Воинов возвышался, опираясь на меч, и лик Его был печален. По обе стороны от Него замерли Тауриль Военачальник и Орналь Защитник, дальше высились Эльсиль Яростный и Файриль Искусный. За колонной можно было разглядеть, как Тауриль повергает в жестокой схватке мрачного Кенсераля, брата–изменника. Распахнутые чёрные и золотые крылья сражающихся в совершенной композиции фрески становились жутковато–яркими мазками в экспрессионистском стиле.
Данкмар перевёл взгляд. Апсида за хорами расходилась венцом капелл. В них хранились реликвии. Он вдруг понял: хор разделён так, чтобы центральная капелла открывалась взглядам прихожан.
И она была пустой.
Данкмар не успел задуматься о том, что бы это могло значить. Хор разом, будто один человек, вдохнул, и под сводами храма торжественно загремело «Заступление на Пост». Показался отец–командир Фрей.
На нём было повседневное облачение священника – офицерский китель без знаков различия, только серебряное копьё лежало, как подобает, поверх одежды. Традиция предписывала духовным лицам носить знаки веры явно, а мирянам, напротив, скрывать их. Впрочем, мало кто соблюдал сейчас эти правила.
Ландвин поднялся на кафедру и встал, опустив веки и сложив руки на груди. Он ждал, когда закончится песнь. Ни тени удивления, ни единого признака тревоги не выразило его лицо: очевидно, он знал, что увидит в храме марйанне. Он впервые выступал перед такой взыскательной аудиторией, но был слишком опытен, чтобы поддаться волнению. Кроме того, он не знал многого из того, что знал Данкмар, и в силу невежества боялся меньше, чем стоило… Данкмар подавил порыв злобы. Больше всего в жизни он ненавидел минуты, когда не владел ситуацией. Видеть перед собой в это время Фрея, самовлюблённого и готовящегося воспламенять сердца, было мучительно. «Нет, — сказал себе Данкмар, — нет, всё это мне на пользу. Пусть Ландвин произнесёт лучшую из своих речей».
Ведь он и впрямь был хорош в своём деле, отец–командир Фрей: превосходный декламатор, талантливый проповедник, видный теолог. И знающий демонолог, хотя эрудицию в этой сфере он демонстрировать не стремился. Демонстрировать он предпочитал артистизм, и Данкмар всецело одобрял это. Люди, заполнившие сейчас собор, пришли более на концерт, чем на молитву – что отец Фрей прекрасно понимал. Он этим гордился. Он был не каким‑то там ограниченным, невежественным попиком, а настоящей звездой духовности. Его искусством восторгалась интеллектуальная элита эпохи. Он сожалел лишь о том, что проповеднику в храме нельзя аплодировать и дарить цветы – но и без того наслаждался восхищением публики в полной мере. Он не был шокирован, узнав, кто подчас оказывался среди его публики… Человек, знающий, чего он хочет от жизни. Такие Данкмару всегда импонировали, хотя дела с ними он вёл нечасто.
Воцарилась тишина. Канторша повернулась к священнику, и тонкая рука её взметнулась в воинском приветствии. Ландвин отсалютовал ей в ответ и обратил взгляд к собравшимся. Полуседой, светлолицый, вдохновенный и отрешённый, он был необычайно похож на марйанне.
— Братья и сёстры мои, соратники и соратницы в неусыпном бдении!.. – в прекрасной, тонко выверенной акустике собора его ровный и сильный голос звучал идеально: звук как будто рождали сами стены.
Данкмар откинул голову, сделал подобающее выражение лица и попытался расслабиться. Ландвин умел привлекать внимание; сейчас это было как нельзя кстати.
— Близко время испытаний, трудное время, — начал Фрей. – Но мы – вигилиане. В несокрушимом строю армии Господа мы встретим беды и совладаем с ними. Каждый из нас знает, что ему предстоит. Я не стану тратить время на призывы к мужеству: каждый из нас мужествен. Я не буду напоминать вам о том, что должно укрепиться на посту и соблюдать бдение: я верю в вас.
Ландвин перевёл дыхание и медленно оглядел прихожан.
— Сегодня, – чуть тише проговорил он, — я хочу говорить об ином времени испытаний. Мы знаем о нём с детства, мы слушали эту повесть, когда наши сердца обретали веру. Я хочу вновь зажечь веру детскую, искреннюю и пламенную, ибо она придаёт сил и ведёт к подвигу.
«Любопытно, что думает об этом Авелья», — мелькнуло в голове у Данкмара. Он знал, что марйанне признают не всех святых и не все догмы официального вигилианства. Ходили слухи, что они считают Отцом–Главнокомандующим непосредственно ирсирру Тауриля, и не в метафорическом смысле, как духовного покровителя, а в буквальном – так, словно ирсирра небесный и впрямь являлся некогда среди людей. Сами марйанне, конечно, подобные темы со смертными не обсуждали.
— Господь Сил, Солнце Мира, — глухо, хрипловато произнёс Ландвин, голос его будто дрожал, — слава имени Твоему…
И он действительно начал пересказывать одну из самых древних и наивных Святых Вестей.
Данкмар удивился. Ему до последнего не верилось, что Ландвин решится на такое. Ландвин всегда предпочитал изысканность и философские игры, а в легенде о возвышении и падении Первой Звезды не было ни того, ни другого. Дети и романтические поэты её любили – дети за то, что всё в ней было Огромно и Ужасно, а поэты главным образом за историю Ульрималя… «А его‑то Ландвин упомянет?» — задался вопросом Данкмар и даже улыбнулся. Это было бы с одной стороны уместно – здесь, в соборе, чьи стены принимали раскаяние Вирайна Лакенти, а с другой стороны очень глупо – по той же причине.
И пока Ландвин повествовал о блеске и гордыне Первой Звезды – бесспорно, очень увлекательно и на диво по–новому, не повторив, кажется, дословно ни одного стиха Святой Вести, — Данкмар погрузился в размышления о судьбе скандальнейшей из пьес. Его забавлял контраст проповеднического пафоса Ландвина и собственного фривольного вольнодумства.
Тысячу лет назад на Земле, в Лондоне видный теоретик классицизма Эландо Фармир написал трагедию «Ульрималь, или дружба». Она соответствовала всем изобретённым им правилам, содержала множество философских монологов, была тяжеловесна и изрядно скучна. Пожалуй, именно провал пьесы уберёг автора от проблем с Церковью; тогдашние отцы–командиры, конечно, осудили его, но без особой горячности.