Ольга Онойко - Море Вероятностей
Со своего места Данкмар видел шкатулку совершенно чётко. В ней на исчерна–зелёном бархате покоился обломок узкого треугольного лезвия, тускло–светлого, как платиновое. «Иронично, — подумалось ему, — что вся эта космогония в умах верующих превратилась во вполне реальный кусок металла».
Так называемое Копьё Итариаля было, бесспорно, археологическим артефактом. Его почитали как реликвию ещё до того, как Рим украсили вигилианские соборы. Вполне возможно, что возраст его насчитывал многие тысячи лет. В Средние века люди искренне верили, что сражение высших сил, закончившееся космической катастрофой, могло оставить осязаемые следы на Земле.
Но теперь это было просто смешно. Данкмар задался вопросом: почему Урса решил так примитивно воздействовать на умы? Он настолько низко оценивает эйдетов? Пусть Эйдос известен религиозностью жителей, это ещё не значит, что они верят в сказки и готовы играть в игрушки…
Или Урса прав? За пять веков жизни можно куда как глубоко изучить человеческую природу. К тому же реликвию доставили марйанне, самим своим существованием доказывающие возможность чудес… «Это интересно будет обсудить с Ландвином», — решил Данкмар, следя за тем, как отец Фрей опускает крышку шкатулки и водружает её на постамент в центральной капелле.
Фрей сделал знак потрясённой канторше. Та сильно, обеими руками потёрла лицо, стараясь прийти в себя. Хор тоже не сразу откликнулся её повелительным жестам: забыв о дисциплине, и нежные сопрано, и дюжие басы выворачивали головы, чтобы повнимательней разглядеть шкатулку.
Но наконец порядок восстановился. Органист начал вступление. Свежие звуки гармоний Ашермати обрушились, подобно водопадам, они бодрили, словно ледяная, исполненная радуг вода. «Хвала! – чуть сипло, но с пущим вдохновением провозгласили тенора, и сопрано откликнулись хрустальным: — Хвала Господу нашему, Господу Воинов!..» Безмолвный Авелья развернулся и пошёл к своему месту у колонн трансепта. Данкмар проводил его взглядом. Все вокруг не отрывали глаз от марйанне, и нелепо было бы сдерживать это желание. Но прихожане взирали на живые святыни и осеняли себя знаками копья, а Данкмар пытался восстановить в памяти факты, известные ему о касте. «Авелья изменил фенотип, — вдруг вспомнил он. – Даже Авелье пришлось сменить генетическую линию. Это значит, что потери были чудовищными. Кроме того… здесь слишком много юнцов. Похоже, что Урса готов бросить в бой и тех, кто ещё не остриг волосы. Но что будет потом?»
Марйанне не скрывали, что осваиваться в новом теле очень трудно, даже несмотря на то, что оно формируется под контролем владельца. Человеческие тела отличаются друг от друга значительнее, чем может показаться. Родовые микротравмы младенцев неизбежны даже при родах абсолютно здоровых, ответственных и компетентных матерей касты. Дефекты, вызванные этими микротравмами, различны, они по–разному компенсируются в процессе роста и обуславливают серьёзные различия в восприятии и мышлении. Чтобы облегчить адаптацию, марйанне стремились сохранять в перерождениях расу и фенотип. Предыдущие тела полковника Авельи были смуглокожими, черноволосыми и темноглазыми, впервые он родился в Испании – а сейчас выглядел как уроженец Русского Севера. Он очень торопился вернуться и поэтому прибегнул к помощи первой же готовой к зачатию женщины… «Это неудивительно, — думал Данкмар. – После Магны стало ясно, что кальмары не остановятся. Урса всегда смотрел вперёд, поверх всех голов. Вопрос был лишь в том, кто следующий: Чимуренга, Мицарис, Эйдос? А любопытно, если бы под ударом оказался Мицарис, стали бы пречистые воины оборонять его так же бескомпромиссно?»
Под сводами храма гремела «Хвала». Вместе с сотнями потрясённых, восторженных обывателей, чувствуя себя одним из них, Данкмар смотрел на марйанне. Те стояли плотной группой, очень спокойные, полные достоинства и одновременно почти животной грации. Молодые тигры, небесные кондоры… В своём камуфляже они терялись бы в полумраке собора, но пятнистую зелень пересекали золототканые парадные ремни, и ножны кортиков сверкали золотом. Несмотря на всю страшную мощь и прозорливость Господних солдат, несмотря на многие века возраста, опыт тысяч сражений и десятков смертей – было в них всё‑таки что‑то декоративное. Блеск и совершенство драгоценностей.
Данкмар улыбнулся, осознав эту аналогию.
Будто со стороны он следил за тем, как успокаивается. Дыхание становилось ровнее, медленнее билось сердце. Он вновь контролировал себя, а значит, и ситуацию. Когда пышный хор «Хвалы» сменила изумительная в своей простоте и искренности ария сопрано «Помянем павших», к Данкмару вернулась уверенность.
«Я не должен останавливаться на этом, — решительно приказал он себе. – Либо я начну трястись и прятаться, стану беглецом и в конечном итоге жертвой, либо вступлю в игру и одержу победу». Он в последний раз посмотрел на марйанне: те, привычные ко всеобщему вниманию, держались скромно, будто не замечали взглядов. Они молились. Данкмар тоже сложил руки на груди. Тихий плач сопрано тем временем сменился глубоким, уверенным высказыванием альта: «Назовём героем». То была побочная партия «внутренней сонаты». Лен Ашермати превыше всего ценил скрытую, тайную сложность, понятную лишь профессиональным музыкантам и немногим искушённым слушателям – в то время как неопытное ухо чаровали дивные мелодии и гармонии. После нескольких кратких арий и дуэтов начинался заключительный хор Вигилии – «Ликованию и огню». Его подобало слушать стоя, держа в ладонях нательные копьеца. Прихожане уже ослабляли галстуки и расстёгивали верхние пуговицы рубашек, чтобы достать их в должный момент. В заключительном хоре великий Ашермати впервые за всю Вигилию отказывался от прославившей его полифонии. Хор «Ликованию и огню», словно брёвна, складывали грубоватые мощные аккорды; мелодия тоже упрощалась, ритм становился властным, бухающим, темп неуклонно нарастал.
«Армии и флоту, в крепкой обороне, в яростной атаке!..» — фортиссимо хора, поддержанного органом, сотрясало камни – словно полки солдат впечатывали шаг в плиты собора. Ряд за рядом прихожане вставали. Золотые и серебряные копьеца горели в их руках, и глаза их горели: «Нам ковать победу! Слава! Слава!!» Многие пели вместе с хором. Эта прекрасная картина единства и общего порыва волновала, словно произведение искусства.
Данкмар всегда считал, что вигилианство с эстетической точки зрения превосходит религию мицаритов: та, грубо–аскетичная, славящая личный фанатизм и доходящая в этом до культа саморазрушения, не создала ничего подобного музыке Ашермати, витражам Эльтавильо и архитектуре Найштерна. Внимания, пожалуй, заслуживала мицаритская духовная поэзия, но те, кто начинал зачитываться ею, быстро обнаруживали, что она удручающе однообразна.