Ольга Онойко - Море Вероятностей
После финального аккорда Данкмар сел, выдохнув.
Нынешняя Вигилия действительно произвела на него большое впечатление. Правда, он планировал насладиться искусством, а не трепетать от ужаса перед марйанне. «Иногда наши желания исполняются не так, как мы ожидаем», — подумал Данкмар с хмурой усмешкой.
Он чувствовал себя в силах сделать следующий шаг. Возможно, общий эмоциональный подъём захватил и его; возможно, божественная музыка Ашермати воодушевила его на битву. Мысли об этом забавляли Данкмара, но не вызывали отторжения.
Он оставался на своём месте, пока верующие расходились. Они с Ландвином собирались побеседовать после службы… сейчас второе зрение подсказывало Данкмару, что у них, по крайней мере в начале, будут и ещё собеседники, и по крайней мере один из них окажется бессмертным. «Авелья, — понял Данкмар. – Несомненно, Авелья. Он что‑нибудь скажет Ланду о намерениях Урсы и о реликвии». Он сосредоточился и обратился к ресурсам второго зрения. Требовалось очень серьёзное воздействие, но недавние жертвы возымели эффект, и возможностей ему вполне хватало.
Когда последние прихожане покинули храм, он встал и направился к двери в ризницу.
Ландвин уже был там и беседовал с Авельей. Возле отца–командира стояла канторша, вся покрытая алыми пятнами смущения. Она не могла вымолвить ни слова, и только смотрела на марйанне совершенно собачьим влюблённым взглядом. Данкмару пришлось признать, что вблизи марйанне производят ещё более сильное впечатление. Сочетание физического совершенства и огромной мощи разума и духа, откровенно говоря, подавляло. С непривычки рядом с бессмертными терялись и немели не только впечатлительные молодые женщины.
Золотоволосый полковник скупо улыбался, пока отец Фрей изъяснял свою бесконечную благодарность и силился описать, насколько огромную честь оказали ему марйанне и лично Аурелас Урса. Ландвину не приходилось играть. Он был и впрямь потрясён. Данкмар остановился за приоткрытой дверью. Авелья не взглянул на него, но он хорошо видел Авелью. У полковника, кажется, и усы ещё не росли, голос не успел переломаться. Странно было слышать его юношеский фальцет. Яркие глаза марйанне казались даже не старыми, а древними, почти нечеловеческими… Данкмар подумал, что святой полковник похож на произведение искусства.
Он не боялся.
— Позвольте, господин полковник, — против обыкновения неуклюже говорил Ландвин, — выразить… что именно нас с Камиллой вы… почтили своим присутствием…
— Что вы, отец–командир. Я хотел поблагодарить вас, — Авелья улыбнулся. – Проповедь тронула нас всех, и собор содержится в идеальном порядке.
Фрей замахал руками, но полковник не остановился.
— И вас, госпожа Камилла. Не помню, когда я в последний раз слышал такое блестящее исполнение. Вигилии Ашермати очень сложны, их часто поют механически. Трудно вложить в полифонию настоящий порыв, эмоциональное переживание.
Данкмар искренне восхитился: полководец марйанне был ценителем музыкального искусства. Он даже ощутил некое душевное родство с Авельей.
Канторша казалась близкой к обмороку. Она не могла ничего сказать и в своём счастье выглядела глупо. Марйанне словно не заметил её конфуза: очевидно, он давно привык к такой реакции и не считал её чем‑то заслуживающим презрения или раздражения.
— Госпожа Лерье – наша восходящая звезда, — с жаром сказал Ландвин.
Отцу Фрею бедная Камилла смогла ответить. Запнувшись, она выговорила:
— Что вы, это слишком громкие слова. Я всего лишь… люблю музыку.
— Я тоже, — Авелья улыбнулся шире. – Вы сегодня напомнили мне, насколько сильно.
— Спасибо, — выдохнула Камилла. – Позвольте… простите, мне надо идти…
Полковник церемонно поклонился, прощаясь.
Не заметив Данкмара, Камилла просто‑таки выпала из дверей ризницы и заторопилась к выходу, хватаясь то за щёки, то за сердце. На полпути она перешла на бег, и в нартекс уже вылетала пулей. «Люди искусства, — заметил себе Данкмар, — очень чувствительны». Он тоже улыбнулся ей вслед. Камилла была смешной и истеричной, но милой, красивой и действительно талантливой девочкой.
— Отрадно видеть человека столь же благочестивого, сколь одарённого, — высказался тем временем Ландвин.
— К несчастью, это редкость, — кивнул Авелья.
— Как жаль, что люди искусства не причисляются к марйанне, — посетовал Фрей. – Сколько новых гениальных произведений мог бы создать тот же Ашермати, если бы ему дали время…
Полковник покачал головой.
— Стать марйанне – это не награда.
Ландвин так и вскинулся.
Данкмар знал, что его чрезвычайно волнует этот вопрос. Бессмертие было наживкой, на которую он и сам подманивал отца Фрея. Ландвин считал себя великим проповедником и втайне сокрушался, что уникальный его дар ценится ниже, чем простое выполнение солдатского долга какими‑то рядовыми. Что может быть правильней, нежели продлять жизни гениев?! «Будет славно, — подумал Данкмар, — если один из легендарных марйанне расскажет Ланду, как мало в их судьбе выгод. Это мне на руку». Он не двинулся с места, но использовал второе зрение, чтобы надёжней уйти из воспринимаемой области. Он словно бы отступил в тень.
— Но время жизни… – начал Фрей.
— Новая жизнь не означает новых идей. История касты марйанне дольше письменной истории человечества, отец–командир. Мы опробовали многое. Для изобретателей и творцов вторая жизнь – это мучительное созерцание гибели собственного таланта.
«Вот как», — подумал Данкмар. Ландвин только широко распахнул глаза.
— Человек должен развиваться, — продолжал Авелья, — человечество должно развиваться, а для этого необходимо обновление памяти. Были случаи, когда к марйанне причисляли учёных и инженеров. Конечно, они двигались вперёд, но не могли оперировать новыми знаниями так же легко, как полученными в начале первой жизни. Перерождённые учёные более не совершали открытий, проекты инженеров оказывались морально устаревшими… А солдату не нужны раскрепощённость ума или богатая фантазия. Солдату нужны железная выдержка, военная смётка и способность в нужный час проявить отвагу. Всё это вместе встречается, по моим наблюдениям, не чаще, чем творческое или научное дарование. Марйанне – всего лишь живая сила, гарантированно обладающая этими ценными свойствами.
— Однако вы разбираетесь в полифонической музыке, — сказал Ландвин.
Губы Данкмара тронула улыбка: именно это ему самому сейчас хотелось сказать Авелье. Авелья склонил голову к плечу. Он выглядел немного смущённым.
— Человек не рассчитан на многовековую жизнь, — ответил он. – Велик риск просто сойти с ума. Спустя семь–восемь столетий большинство из нас подаёт прошения об исторжении из касты. Наш самый грозный враг – безразличие. Очень важно сохранять способность радоваться и восхищаться. Сохранять, если хотите, внутреннего ребёнка.