Сергей Пономаренко - Час Самайна

Следующая встреча у него была назначена через два часа на Софиевской площади, возле монумента-шпиля Октябрь­ской революции, с товарищами из партии анархистов. С рос­том и успехами армии батька Махно на юге Украины эта пар­тия все больше набирала вес и силу. Недаром большевики заключили союз с крестьянской армией батька Махно. 

Перед новой встречей Блюмкин решил немного прогулять­ся, выпить пива или кваса. Пройдя мимо заколоченного зда­ния Искусственных минеральных вод, он увидел возле дома бывшего Купеческого собрания, а ныне Пролетарского дома искусства, столики открытого кафе и подумал, что из-за желания товарища Раковского установить строгий контроль везде подобные заведения стали редкостью. 

Яков направился к столикам, предвкушая запотевший бо­кал знаменитого пенистого киевского пива завода на Подоле. Рядом прогрохотал трамвай, отправившись по Владимирско­му спуску на Подол. Показалась группа музыкантов. При виде их Блюмкин вспомнил, что сегодня воскресенье. Возле гости­ницы «Европейская», расположенной у подножия Владимир­ской горки, установили импровизированную сцену. Похоже, ближе к вечеру здесь будут читать агитки и исполнять музы­кальные произведения под политические лозунги. 

Блюмкин устроился за столиком, нетерпеливо махнул по­ловому и изобразил в воздухе бокал. Тот кивнул и исчез в па­латке. Тотчас из нее появился еще один половой с перекину­тым полотенцем через одну руку и бокалом пива в другой. Он неторопливо направился к Блюмкину, глядя прямо ему в гла­за. Нехороший, пристальный взгляд, который, казалось, го­ворил: «Смерть!» Блюмкин еще не успел оценить ситуацию, как его рука уже нырнула под пиджак и выхватила револьвер. Но поздно! Из полотенца полыхнул огонь, предвестник свин­цового шквала. Первые оглушительные выстрелы Блюмкин еще слышал. Он почувствовал, как раскаленные прутья протыкают его грудь, затем что-то взорвалось в голове, и свет для него померк.

Начало лета 1919 года выдалось в Киеве очень жарким и сухим Возможно, в этом были виноваты горячие речи, провоз­глашаемые перед жителями древнего города новой властью, установившейся в апреле. Но киевлян они не зажигали. Гораз­до сильнее действовал рост цен на продукты и массовое за­крытие мелких лавочек. Селяне прекратили везти продукты в город на рынок, так как их объявили мешочниками и при­меняли к ним жесткие меры военного времени. Непродуман­ная ценовая политика чуть было не парализовала торговлю в городе. Неоднократная смена власти в течение последних двух лет научила жителей молчать и ждать. Правда, неизвест­но, чего именно ждать, так как к каждой новой смене власти подходило выражение: «Из огня да в полымя». Молчать было разумно, потому что власть без репрессивного аппарата су­ществовать не может, как и репрессивный аппарат — без но­вых жертв, которые оправдывают его существование. Проще было подавлять, чем убеждать: словам уже не верили, а дела оставляли желать лучшего.

Неделя безветренной, душной, жаркой погоды превратила комнатку с глухим окошком на Батыевой улице в настоящее чистилище — не хватало только чертей-надзирателей, но и за ними бы дело не стало в то неспокойное время. Возвратившись из больницы, Женя допоздна просиживала на скамеечке в не­большом саду, примыкавшем к дому — к вечеру здесь было немного свежее — и с трудом заставляла себя идти на ночь в душную комнату. Ночевать в садике было опасно, так как по ночным улицам, несмотря на комендантский час, шаталось немало разного люду. Иногда по ночам раздавались выстрелы... А сколько кровавых историй ей пришлось выслушать в очередях или от всезнающих соседок!

Комнатка Жене нравилась. Из нее можно было сразу попасть в сени, а оттуда, минуя хозяйскую половину, на улицу. Это об­стоятельство было ценно тем, что когда Блюмкин ее навещал, то мог это делать незаметно.

В ночь на пятнадцатое июня к ней пришел Яша, но на этот раз он был очень встревожен. Скупо сообщил, что в очередной раз избежал смерти — в него стреляли его товарищи, однопартийны эсеры — и теперь несколько дней проживет у нее, скры­ваясь. За это время она должна подыскать две квартирки — одну для него, другую для себя, и они снова будут жить порознь. Женя, которая давно готовилась к разговору о их отношениях, заметив его нервное состояние, решила отложить обсуждение этого деликатного вопроса на потом.

В то утро, когда Блюмкин решил отправиться в город, у нее было плохое предчувствие. Она просила Якова не выходить, по­быть еще несколько дней в комнатке. И с хозяйкой уже догово­рилась, чтобы никому о нем не рассказывала. Хозяйка женщина добрая, понятливая, все сделает как надо. Женя рассказала Яко­ву, что видела во сне его окровавленного у себя в больнице. Блюм­кин только смеялся над ее страхами, как она ни настаивала, как ни упрашивала, даже из-за этого с опозданием ушла на работу.

Предчувствие беды не отпускало Женю. И когда в Георгиев­скую больницу привезли тяжело раненного Якова, она внутренне была готова к этому. Он получил четыре пули в упор, одна из них по касательной в голову, — чудом было, что он до сих пор жив.

Женя упросила Ивана Григорьевича Матюшкина, лучшего хирурга больницы, оперировать Якова. Операция продолжа­лась три часа. После ее окончания Иван Григорьевич сообщил, что больной будет жить, что в нем, как в кошке, заложено семь жизней, и поинтересовался, кем этот мужчина ей приходится. Женя помедлила с ответом... Заметив ее смущение, хирург ушел, не мучая ее вопросами.

Женя вернулась к Якову и ни на минуту не покидала его. Предчувствие беды ее по-прежнему не отпускало, и она знала, что это будет связано с больницей. Она терялась в догадках, откуда возникла такая уверенность. Вечером ее смена закончи­лась, но она не пошла домой, оставшись возле Якова. Он пришел в себя, но был очень слаб, ласково с ней разговаривал, даже пытался читать стихи. Жене было так хорошо! Как тогда, при первых встречах в Питере.

Третьи сутки Женя безотлучно находилась в больнице, каж­дую свободную минуту навещая Якова. Ночевала тут же, ря­дом: главный врач разрешил занять свободную кровать.

Кровать Якова стояла у окна, которое было постоянно от­крыто, так как жара не спадала. Ранним утром, когда кроме него в палате находились еще трое больных, лежащих у противопо­ложной стены, Женя собралась пойти на кухню и принести что-нибудь поесть. Предчувствие беды в то утро было особен­но сильным, и она никак не могла оставить его одного. Неожи­данно в распахнутое окно влетел черный сверток и упал прямо на кровать, противно шипя и издавая неприятный запах. Женя не успела испугаться, как Яков, несмотря на свое состояние, вскочил и с силой дернул ее за руку, увлекая за собой. Они пе­рекатились через соседнюю кровать и оказались у следующей, под которую заползли. Грянул взрыв, больно ударив по ушам. Жене на мгновение показалось, что она потеряла сознание. Палата была затянута отвратительным дымом, так что ничего не было видно. В дыму кашляли и ругались больные. Услышав их голоса, Женя обрадовалась: значит, живы. Она взглянула на Якова и испугалась. Глаза у него закатились, изо рта показалась тоненькая струйка крови. Он был без сознания. В палате по­явился испуганный Иван Григорьевич с санитарами. Кровать Якова оказалась развороченной — если бы он так быстро не среагировал, ему и Жене пришел бы конец.